Я его видела. Лет в пять или шесть, издалека, с последнего ряда зрительского зала. Он метал ножи в ассистентку, а мама, сидевшая рядом, ёрзала на стуле, скрипела зубами и проклинала его на чём свет стоит. Мы не остались после шоу в фойе, дожидаться когда артисты выйдут к зрителям, чтобы сфотографироваться, хотя я хотела, мама буквально вытянула меня на улицу, даже не купив шарик. Драма драма.
Высовываюсь из-за железной двери, подозрительно озираюсь по сторонам. Чисто. Обманул кудрявый баран. Надеюсь, он не придет позорить меня на репетицию, пропускать нельзя, мы готовимся к новому шоу.
По сравнению с Большим Московским Государственным цирком или Цирком Юрия Никулина на Цветном Бульваре, мы — небольшой коллектив. У нас нет таких масштабов и бюджетов, а так же диких животных, участвующих в номерах. Хотя енот Прошка тот еще хитрый волчара. Я за него волнуюсь, он заболел, его мама и дрессировщица Жанна за ним не досмотрела, этот чудик съел целый торт и запил это дело квасом. Третий день не репетирует и не слезает с горшка. Над ним издевается мартышка Матильда, которую оставили за ним приглядывать. В душе она не обезьяна, а гиена, очень не любит женщин, но любит мужчин и крайне ревнива к другим зверям. Её папа — Жан, родной брат Жанны. Матильда настоящая артистка, но очень капризная и драматичная дама. Однажды, она вырвала мне клок волос, когда я попыталась поправить на ней сползающие из-под платья панталоны, смотрела так, будто я опозорила её перед всей труппой. В общем, мои любимцы — Мальвина и Артемон, огромные королевские пудели и очень классные ребята. Их отец и владелец — Валентин Сергеевич: заслуженный артист, эквилибрист, жонглер, конферансье и по совместительству — наш директор.
Я тоже многофункциональный человек: кручусь под куполом на кольце и полотнах, верчусь во вращающемся колесе, помогаю по мелочи: ассистирую клоуну, распиливаюсь на части фокусником, подаю жонглеру булавы и другую атрибутику, а в перерывах — продаю в фойе сахарную вату и сувениры. Не Дю Солей, зато не скучно, платят деньги и не нужно ходить в спорт зал, чтобы быть в форме.
На репетицию немного опаздываю, она идёт в полном разгаре. Я бегу к центру манежа, сбрасывая вещи на ходу, переодеваю обувь почти так же, приплясывая. Валентин Сергеевич что-то объясняет нашим акробатам-дуэтникам и параллельно оборачивается на меня, чтобы наругаться. Виновато вжимаю голову в плечи и киваю скучающему Ильдару, что будет поднимать меня вверх. Пальцы хватают холодный металл подвесного кольца, ладони приятно ноют, мозоли давно стали частью меня, как паспорт или прописка. Под куполом немного сквозит, и я втягиваю воздух глубоко-глубоко, чтобы внутри разгорелся маленький пожар.
— Майя, без фанатизма, — бросает Валентин Сергеевич, даже не глядя.
Угу, конечно. Слушаюсь и повинуюсь.
Толчок. Кольцо рвёт меня вверх, секунду кажется, что сердце остаётся там, на нижней точке, приклеенное к полу. Пальцы ловят обод, тело подаётся вслед, и вот я уже лечу. Настоящий полёт, без страховки, в котором каждая мышца ощущается как живой нерв, а каждая ошибка — как грустный, но романтичный финал.
Я выбрасываю прямые ноги в сторону, центр тяжести проваливается, кольцо уходит вправо, я чувствую его движение всей кожей, и на автомате перехватываю руками выше. Ладони скользят по металлу горячо и грубо. Кайф. Переворот назад, рывок корпусом, и я оказываюсь снаружи кольца, держась за него коленями. Мир переворачивается вверх ногами, и визуальный шум внизу превращается в размытые пятна.
Эйфория накрывает меня так, что хочется заорать. Вот она — свобода. Высота. Равновесие над пропастью. Никого нет ближе к настоящей, живой жизни, чем тот, кто висит на тонком краю.
Бабины внизу грохочат — ребята репетируют свой номер, их слаженные движения поднимают облака невидимой, но уловимой носу пыли. В углу вспыхивают булавы жонглёра, кто-то ругается из-за сорвавшегося трюка, кто-то смеётся. Вся труппа живёт одной жизнью. Пока мы не репетируем поочередно, так как это будет на представлении, каждый нашел себе небольшой кусок на манеже, чтобы пройти свой номер множество раз и отточить каждое движение.