В голове звучит приказной тон Шрама: «Залезешь, откроешь изнутри. Остальное не твоё дело». Конечно. Моё дело — быть цирковой обезьянкой. Пока не прибили.
Лучше бы вообще ни о чём его не просила. Шраму двадцать один, он старше меня на три года. Он из тех людей, при виде которых хочется съежиться и ускорить шаг, а спина будет чувствовать тревогу до тех пор, пока не окажешься за закрытой дверью, дома, в безопасности. Шрам сколотил вокруг себя что-то вроде преступной группировки уличной шпаны из неблагополучных семей, они обитают в недострое у выезда или в гаражах, и держат в страхе весь район. Если как следует раскопать информацию, уверена, что он окажется дальним родственником Полины Ивановны.
Прошлой весной я довольно крупно влипла. За мной очень настойчиво ухаживал один «Арменка», мы познакомились на вечеринке у моей одноклассницы Кати Сафоновой. Доставал, надоедал, буквально преследовал. Однажды на одной из сходок, он попытался наладить со мной более тесный контакт, но на этот раз решил сделать это совсем нагло и беспардонно — зажал в углу и схватил за задницу. Как только я вырвалась, тут же вылила ему на голову полную бутылку пива. Арменка воспринял это как личное оскорбление, нанесшее репутационный урон ему и всем его родственникам до десятого колена. И он устроил мне райскую жизнь. Передвигалась я только в диком ужасе, в сопровождении темной, тонированной Приоры. Он караулил меня у дома и у цирка. В один из вечеров мы сцепились прямо у подъезда, я так возмущено кричала, что привлекла внимание местной гопоты. Шрам и его прихлебатели за меня вступились, завязалась драка, а на следующий день — ещё одна, усиленным составом с обеих сторон. Чем закончилась потасовка мне не известно, но армянская диаспора от меня отстала. Только, к моему сожалению, оказалось, что в мире нет ничего бесплатного. Меня стала прессовать славянская мафия, от которой вообще невозможно скрыться, ведь мы живём под боком.
Начиналось всё довольно безобидно. Шрам попросил оказать ответную услугу и залезть в его же окно, на первом этаже, уверяя меня, что он забыл ключи. Залезла, открыла дверь. Но через месяц он обратился ко мне с еще одной просьбой. На этот раз этаж был второй, а квартира совсем в другом районе. Я отказалась, но он очень настойчиво меня уверял, что мне лучше с ним не ссориться. И я струсила. Возвращалась после вечернего представления: во дворе темень, шакалы окружили меня кольцом, злобно хихикали, плевались, грызли семечки, рассматривали, как кусок мяса и не давали выбраться из круга. Согласилась. Сделала. Каждый день ждала, когда за мной приедет машина с мигалками, но этого не произошло. Думала, обошлось. Но Шрам снова всплыл на горизонте и всю прошлую неделю буквально ходил за мной следом, шантажируя, что он сдаст меня полиции, если я не влезу в ещё одно окно. Как он уверяет, в последний раз.
Ну почему же я такая тупая? Надо было пойти в отдел и сдаться самой. Но боюсь, что весь комплект шпаны не арестуют, а «выжившие» устроят мне настоящую вендетту.
Испуганно озираюсь по сторонам. В пяти метрах, под темным деревом курит Шрам и ещё четверо. Разговаривают тихо, напряженно. Смотрю вверх — пластиковое окно откинуто внутрь примерно на двадцать сантиментов. Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох и цепляюсь пальцами за раму — холодно, даже через вторую кожу, неприятно, остро. Руки соскальзывают, пальцы липнут к ржавчине. Дышу коротко, как перед стандартным трюком. Карабкаюсь вверх по выступу, затем по трубе. Толчок, прыжок — и я зависаю на оконном отливе второго этажа, крепко держась за пластиковую раму. Подтягиваюсь, боком просачиваюсь внутрь.
Темнота встречает меня запахом затхлости и старой бумаги. Складываю руки, чтобы не дрожали, и делаю шаг — один, второй, третий. Пыль в воздухе такая густая, что царапает горло. Выбираюсь из пустой комнаты в коридор, ищу лестницу, спускаюсь. Входная дверь оказывается без внутренней задвижки — закрывается только на ключ. Иду вправо, к первому же окну, чтобы открыть раму.
— Быстрее, — шипит снаружи Шрам.
— Сейчас, — отвечаю нервно.
Окно старое, шпингалет поддается не сразу, выскальзывает из-под моих кожаных перчаток, как у настоящей преступницы. А потом я давлю сильнее, и пустое помещение содрагает звонкий щёлк. Я замираю. Сердце долбит, как басы из моей колонки — только теперь это не весело.
Толкаю раму. Скрип. Треск. Забираюсь на подоконник и прыгаю вниз, бегло бегая глазами по сторонам.
— Молодец, — говорит Шрам, с противной ухмылкой, будто я собака, принесшая палку.
— В последний раз! — огрызаюсь я и быстро несусь в сторону деревьев, чтобы поскорее скрыться.