Глава 8
О том, как утро в доме господина лейб-медика несколько не задалось
Несмотря на раннее утро, на улицах мне несколько раз повстречались гвардейские караулы. Подъезды ко дворцу были перекрыты, и проехать к нему можно было только по специальному разрешению, либо же по делам службы.
Впрочем, на этот счет я особо не переживал. Мой мундир камер-юнкера как бы сам говорил, что дела моей службы находятся именно во дворце. К тому же на одном из караулов я приметил Гришку Потемкина, который бодро отдавал команды троим солдатам.
Приближаться к караулу я не стал, но для себя отметил, что в случае надобности всегда могу воспользоваться этой лазейкой. Если вдруг моего мундира окажется недостаточно.
А пока я предпочел объезжать караулы стороной, благо, что к дому лейб-медика можно было проехать без всяких препятствий.
Со стороны парадного крыльца не было ни души, лишь откуда-то из-за угла доносилось приглушенное лошадиное фырканье.
У коновязи я спешился, привязал Снежку и прошел к дверям. Шнурка сигнального колокольчика я здесь не обнаружил, но зато на бронзовом крюке висел деревянный молоток, рядом с которым, прямо на дверном полотне, была прикручена бронзовая пластина со следами былых ударов.
Я воспользовался молотком по назначению, вернул его на крюк и стал ждать. Никто не торопился громыхать засовами и впускать меня внутрь. Возможно, в этом доме было не принято вставать в такую рань, и я с удовольствием воспользовался молотком еще раз. Никакого толку, будто вымерли все.
Вымерли…
Мне вдруг стало не по себе. Даже если Якова Фомича срочным порядком вызвали во дворец, то в доме должен был остаться кто-то из слуг. Дворецкий, например. Кухарка в конце концов! Да, и еще у господина Монсея имелась супруга. Как же ее звать-то? Елена Сергеевна, кажется. Уж она точно не отправилась бы за мужем во дворец по его врачебным делам. От медицины она была далека.
Так почему же меня никто не желает пускать в дом?
В третий раз пользоваться молотком я не стал, а просто подолбил кулаком по второй створке. И она вдруг… приоткрылась! Немного, совсем чуть-чуть, в образовавшуюся щель едва ли и палец можно было просунуть, но это означало, что засовы не были заперты.
Как у сыщика сыскного приказу, у меня немедленно возникли вполне законные вопросы: «Почему двери не заперты? А хозяева вообще в курсе, что они не заперты? Кто мог оставить их открытыми? И самое главное: с какой целью?»
Больше не раздумывая, я рывком распахнул дверную створку и шагнул внутрь.
— Хозяева, у вас тут открыто!
Слова эти, впрочем, так и застряли у меня в горле, потому что в следующее мгновение я увидел покойника. Был это, видимо, дворецкий, и лежал он на полу в нескольких шагах от дверей. Думаю, его закололи точным ударом кинжала в горло, потому что он лежал на спине, обеими руками обхватив свою шею и страшно вытаращив глаза в потолок. Под головой его растеклась огромная лужа крови, и была она совсем свежей. Убит дворецкий был не вечером, и не ночью, а буквально только что. Возможно, прямо перед моим приходом.
Мысленно выругавшись, я выхватил шпагу из ножен, быстро осмотрелся и, пятясь, прошел через залу, освещенную утренним светом сквозь многочисленные окна. У лестницы, ведущей наверх, я остановился, прислушиваясь. До меня доносился негромкий звук, но я никак не мог понять, что он означает. Какое-то тихое постукивание, раздающееся время от времени.
Тук. Потом снова: тук. Потом еще: тук. И так далее, и так далее… И еще как будто тихий такой, едва различимый шепот.
Обернувшись вокруг себя и не увидев ничего подозрительного, я заглянул под лестницу.
И увидел там человека. Он был еще жив, но уже ничто не могло помочь ему оставаться на этом свете дольше пары минут. На брюхе его зияла огромная рана, словно кто-то всадил ему кинжал в район пупка, а потом вспорол живот до самых ребер. Человек пытался зажать рану, но толку от того было немного, и мне показалось даже, что видны выпирающие наружу внутренности.
Человек лежал на спине. Одна нога его была слегка поджата, но он то и дело ронял ее на бок и снова поднимал, ронял и поднимал, ронял и поднимал. Оттого и доносилось до меня то самое мерное постукивание: тук, тук, тук. Дышал человек очень быстро и мелко, явно уже из последних сил. Вероятно, это была уже агония. Одет он был в ливрею лакея.
Еще раз кинув по сторонам быстрые взгляды, я присел над умирающим. Он смотрел на меня очень жалобно, и с какой-то надеждой, словно просил, чтобы я помог ему. Но как можно помочь человеку, в которого уже вцепилась всеми когтями и зубами сама смерть?