Сила двух демонов кипела во мне, мгновенно находя нужные решения. И я вдруг с абсолютной отчетливостью понял, что даже если и сделаю какой-то неправильный шаг, если этот суровый кавалергард сумеет распознать во мне чародея — мне ничего не грозит. Я смогу сделать так, чтобы сей офицер замолчал навеки, и при этом сам останусь вне всяческих подозрений.
Он был не в силах воевать с двумя демонами одновременно. Раскрыв мою личность, он был бы обречен забрать это знание с собой в могилу. Стоит ему лишь увидеть в моей памяти то, что видеть ему не полагается, стоит только сделать один неверный шаг…
Но бог миловал. Не меня — его.
Не найдя в моих воспоминаниях ничего для себя интересного, офицер наконец оторвал от меня взгляд своих едких глаз, приоткрыл двери приемной комнаты и одними пальцами сделал знак кому-то, кто там в настоящий момент находился.
Некоторое время спустя из комнаты вышла камер-фрейлина Екатерина Голицына и уставилась на меня вопросительно. Было ей уже лет около двадцати семи, была она белокура и светлокожа, с прямым носом и большими немного печальными глазами. При дворе она имела вес весьма солидный, и я подумал, что мне сейчас весьма кстати тот факт, что я всегда был у нее на хорошем счету.
— Слушаю вас, Алексей Федорович, — сказала она. — Надеюсь вы понимаете, что ваш визит совершенно не ко времени, и тема его должна быть чрезвычайно важной. В противном случае государыня не сможет вас принять.
Я поклонился.
— Разумеется, я это понимаю, Екатерина Дмитриевна. Я бы никогда не осмелился беспокоить Марию Николаевну в столь тяжелый для нее час, если бы не важность того известия, которое я ей принес. Прошу доложить императрице, что визит мой не имеет к политике никакого отношения. Он носит чисто медицинский характер и очень важен для здоровья самой государыни.
Камер-фрейлина Голицына как-то странно посмотрел на меня, словно не могла взять в толк то, что я ей только что сказал. Потом кивнула и вновь исчезла за дверью.
Мельком глянув на офицера, который на время нашего с камер-фрейлиной разговора почтительно отошел в сторону, я неспешно прошелся вдоль дверей.
Что ж, если императрица изволит принять меня сейчас, то это будет победой. Крошечной пока еще, но победой. А уж удастся ли мне убедить ее в том, что жизнь ее висит на волоске, это уже будет зависеть от моего собственного красноречия.
Я постараюсь быть убедительным. Очень сильно постараюсь. Потому что забота о жизни своей государыни — долг каждого порядочного дворянина.
Но если она все же не проникнется моей обеспокоенностью, если прогонит меня прочь, тогда… Впрочем, тогда я не знаю, что мне делать. Да и думать об этом сейчас пока не в силах.
Спустя несколько минут двери приемной комнаты вновь приоткрылись и в коридор вновь вышла камер-фрейлина Голицына. Я сразу прервал свой променад вдоль дверей и замер в ожидании.
— Алексей Федорович, — сказала камер-фрейлина, — мне удалось убедить государыню принять вас. У вас есть несколько минут, потом Мария Николаевна изволит начать утреннюю молитву.
«Мне удалось убедить»… Как правильно все же Екатерина Дмитриевна сформулировала свой ответ! Я уверен, что ни в чем она и не пыталась убедить императрицу, просто лишь поставила в известность, что-де камер-юнкер Сумароков настойчиво добивается аудиенции и говорит, что это весьма важно для ее, императрицы, здоровья.
Учитывая, что никогда прежде камер-юнкер Сумароков не напрашивался на аудиенцию и тем более не имел никаких сведений относительно ее здоровья, сам факт этого визита не мог не заинтересовать императрицу. И она выделила для камер-юнкера Сумарокова несколько минут своего драгоценного времени.
Так что Голицыной оставалось только сказать мне, что это она смогла убедить государыню принять меня. Тем самым без особых усилий сделав меня своим должником. Без какой-то конкретной цели, впрочем. Просто на всякий случай, на будущее.
При дворе так принято, черт возьми! И потому я глубоко поклонился камер-фрейлине и принял игру, сказав проникновенно:
— Я ваш должник, Екатерина Дмитриевна.
— При случае я вам об этом напомню, — отозвалась она и шире открыла передо мной двери в приемную комнату.
Я хотел было шагнуть за порог, но меня остановил офицер.
— Не столь быстро, камер-юнкер! Я вынужден просить вас отдать мне вашу шпагу. После известных событий никто не может войти императорские покои при оружии.
Звучало это разумно, и я без лишних слов отдал кавалергарду свою шпагу.
— Не имеете ли вы при себе пистолеты, кинжалы, ножи или любое другое оружие? — спросил офицер, хотя и сам видел, что ничего подобного я при себе не имею.