Взмахнув дубиной, шагнул Федька в проход, да припустил что было сил по светящейся дорожке, что раскрывалась перед ним сама собой. Будто нитка с клубка сматывалась. А когда увидел выход, то, недолго думая, юркнул в него и в изумлении остановился, когда понял, что находится посреди незнакомой комнаты.
Впрочем, изумление Федьки в тот вечер длилось недолго. Уже в следующее мгновение прямиком в ухо ему прилетел такой великолепный удар, что брякнулся Федька на деревянный пол, успев расслышать только: «Это еще что за пьянь к нам в гости пожаловала?»
Короче, перенесся Федор прямиком в дом братьев Дубасовых, Владимира с Андрияном. А они своего в нем не признали, потому как Федор и не был пока своим-то, и попал к ним по чистой случайности.
Как позже выяснилось, дар открывать тропы у него был врожденный, вот только не развивал его никто, и потому он долгое время оставался скрытым. Но дар незаметно рос внутри Федора, крепчал сам по себе, благодаря каким-то внутренним Федькиным качествам, и в конце концов стал таким сильным, что любые слова мог превращать в заклинания и использовать их для открытия «тайной тропы».
Такой вот дар открылся у Федьки. Может и еще что было в нем примечательного, да только Федька не желал ничего об этом знать. Достаточно ему было и того, что тропы открывать мог куда угодно. Вот он и повадился открывать их во всякие питейные заведения, да к тому же в такие часы, когда никого там не было. Проникнет, значит, наберет себе водки с вином столько, сколько за раз унести сможет, да снова исчезнет, чтобы продолжить пьянство да кутеж.
Неизвестно до чего бы это дошло — скорее всего повесили бы Феденьку на веревке длинной да намыленной, или же попросту прирезали бы в темном переулке. Но приметил его граф Амосов Петр Андреевич. И взялся обучать чародейскому мастерству.
Забегая вперед, скажу, что тщетно все это оказалось. Не желал Федька ничему обучаться, ему и своего природного дара оказалось вполне достаточно. Плюнул тогда на это дело Петр Андреевич, а Федьку поселил на съемной квартире в доме купца Гречихина. И передал его в помощь молодым магам — неофитам и аспирантам — для всякого рода перемещений по государству Российскому, когда у тех появлялись дела, не требующие отлагательств. Федьку он на довольствие поставил, а пить горькую запретил под страхом обращения в жабу.
Вот только, кажись, Федька не очень-то испугался, потому как все равно продолжал пить безбожно. Другой бы помер давно, а этот ничего — дышит еще. Правда, обязанности свои исполняет исправно, тут на него жаловаться грех…
Поднялся я, значит, на второй этаж по скрипучей лестнице, перила которой были до того разболтанными, что, казалось, вот-вот отвалятся. Нашел дверь, на которой белой краской было нарисовано цифрами «двенадцать», и толкнул ее без стука.
Оказалось, не заперто. Я шагнул через порог и едва не напоролся животом на выставленный передо мной нож.
Глава 12
Дела государственные, ценой в чарку водки
— Ну все, тварь, конец тебе пришел! — зловещим шепотом сказал Федька и размахнулся хорошенько, чтобы покончить со мной одним ударом.
Честное слово, я едва увернулся. Нож самым своим острием зацепил мой нарядный мундир камер-юнкера, царапнул по золотой петлице. Не окажись я таким расторопным, то запорол бы меня Федька, как есть запорол бы. А когда проспался и сообразил бы, что натворил лишнего, то открыл бы «тайную тропу» куда-нибудь в дальние дали, где не ступала нога человека, да забросил бы туда мое бездыханное тело. И поминай как звали!
Но все сложилось как нельзя лучше. Я отпрянул, одной рукой отвел от себя нож в сторону, а второй отвесил ему звонкую оплеуху.
— Федор, мать твою, Галкин! — вскричал я. — Очнись, окаянный! Не признал меня, что ли?
Да что уж тут спрашивать — и без того понятно, что не признал. В таком состоянии, в каком он сейчас находился, он вообще никого не признал бы. И мать родную. Хотя, сомнительно, что мать вообще у Федьки была. Сильно вероятно, что народился он от какой-нибудь гадюки, да был подброшен людям на воспитание.
А Федька глаза свои, водкой залитые, таращит на меня и снова ножом машет, не собирается к себе никого подпускать. Ну ладно, Феденька, ты сам напросился! Не я это начал.
Плюнув в ладонь и сжав кулак покрепче, я дождался, пока Федька снова кинется на меня, выставив перед собой нож. А потом, увернувшись от клинка, врезал пьянице прямо в скулу, использовав против него его же напор.
Феденьку даже вверх подбросило, такой силы получился удар. В первый момент я испугался, что пришиб его насмерть, и теперь мне придется менять свой план на корню. Но нет, не пришиб. Не будь он пьяным, то может быть и помер бы зараз, а так только рухнул на табурет, расколотив его вдребезги, и сразу же застонал, закряхтел, как будто протрезвился вмиг.