— Ну что, камер-юнкер? — спросил он негромко сквозь зубы. — Может намекнешь мне, от какой такой напасти ты спасал императрицу нашу? От кого этот побег затеял, да меня в него втянул? Из-за чего в преступники меня записал?
— Да что же ты такое говоришь, Гришенька? — ответил я на такие слова. — Ну какой же ты преступник? Ты лейб-гвардии служивый, и потому прямая твоя обязанность охранять императрицу вне зависимости от политических веяний. Именно этим нам с тобой отныне и придется заниматься, Гришенька. Именно этим.
— Так ты думаешь, что во дворце светлейший князь не смог бы обеспечить государыне должной охраны? — с усмешкой поинтересовался Григорий.
В ответ я тоже усмехнулся.
— Светлейший смог бы, кто же спорит? Но кто защитит ее от самого светлейшего?
Гришка замер, и хотя сам я не смотрел на него, а внимательно оглядывал двор, но все же почувствовал на себе его удивленный взгляд.
— Да что ты такое мелешь языком своим, камер-юнкер⁈ — Гришка повысил голос. — Уж не хочешь ли ты сказать, что светлейший князь Черкасский имеет какой-то интерес в том, чтобы убить нашу государыню⁈
Он в сердцах схватился за шпагу, и даже выдернул ее слегка из ножен, но я перехватил его руку и силой надавил на нее, заставив спрятать клинок обратно.
— Не ори так, Григорий! — шикнул я на него и вперил взгляд ему прямо в возмущенные зенки. — А ты решил, что я для собственной радости государыню «тайной тропой» прямо из церкви вывез, у сотни народа на глазах? Развлечения ради? Если бы нас там поймали, то Федьку как чародея мигом в острог отправили бы, а то и того проще — вздернули бы на веревке, что б другим неповадно было. А я поехал бы куда-нибудь на Камчатку, сивучей стрелять. А может и рядом с Федькой в петле болтался бы… Но я так же, как и ты, Гриша, давал клятву жизнь свою положить в защиту царской семьи и от слова своего отступать не намерен!
Я почувствовал, что Гришка больше не пытается выдернуть шпагу из ножен, и отпустил его руку.
— Да что ж такое… — пробормотал он с растерянностью. — Такими обвинениями просто так не раскидываются! Такое доказывать нужно!
— Пока я буду доказывать, государыню на тот свет отправят. Нет уж, Гриша, но сперва мы с тобой обеспечим ее безопасность, а уж потом что-то доказывать будем.
Я не случайно сказал «мы с тобой» — это должно было лишний раз напомнить Григорию, что он тоже несет ответственность за жизнь императрицы. Не зря же его приставили сопровождать ее в поездке на богослужение.
Вот пусть и проникнется своей миссией! Пусть теперь вместе со мной поломает голову, как обеспечить безопасность государыни.
— Я знаю одно, Гриша, — сказал я проникновенно. — На той известной ассамблее у князя Бахметьева, светлейший при помощи чародейства вложил в руку графа Румянцева пистолет и заставил его выстрелить сначала в князя, а затем и в самого себя. Таким образом он репетировал более серьезное преступление, а эти двое его давно не устраивали по разным причинам… Потом светлейший вложил пистолет в руку камергера Лефорта и на веки вечные записал его в цареубийцы, хотя Петр Петрович вовсе и не заслужил такой славы. Не по его воле все это случилось, и не по своей воле он стал еще и самоубийцей…
— Странные вещи ты говоришь, Алексей Федорович, — покачал головой Орлов.
— Не странные, а страшные, Григорий Григорьевич! — заверил его я. — Потому что затеял светлейший князь переворот государственный, и теперь хочет сам взойти на престол российский. И очень ему в этом мешает государыня наша Мария Николаевна. Страх как мешает, Гриша! Я сейчас не могу тебе всего рассказать, да, наверное, и права на то не имею, но коль уж государыня сама согласилась на побег из Санкт-Петербурга, да еще таким способом, то уж, верно, она и сама поверила в то, что жизнь ее в большой опасности. Спасти ее — мой долг. Наш с тобой долг, Гриша… Ну, так как? Ты со мной?
Григорий отвечать не торопился. На его месте я бы тоже не торопился. То, что он сейчас от меня услышал, было действительно серьезным обвинением, и если вдруг окажется, что я ошибся, то он и сам может легко оказаться сподвижником государственной измены.
Но тот факт, что государыня все же находилась с нами, заставил его поверить в итоге в мои слова. И он сказал:
— Хорошо, Алешка, ты меня убедил. Пожалуй, в этом деле я с тобой. Но помни: это еще не значит, что я обиды на тебя не держу. Мы, Орловы, народ злопамятный — долго носить в себе могем, а потом как выплюнем-выплюнем, так мало и не покажется!