— Ты не боись, все хорошо будет. Катерина Алексеевна знает, что делать. Ты не смотри, что она женского роду, ума в ней за десятерых.
— Это хорошо, Алексей Федорович. Потому как у меня ума совсем нету. Ни слова не понимаю из того, что барышня объясняет.
— А ты не пытайся понять. Просто делай, что тебе говорят, и всё. Я именно так и поступаю всегда.
— Вы чего там шепчитесь⁈ — прикрикнула Катерина, и я не сразу понял, что она обращается к нам с Савелием. — Вы, двое, я с вам говорю! Можете подойти.
Мы переглянулись и подошли. Теперь Аленка лежала на спине, вытянувшись в струнку. Глаза ее были закрыты, накрыта она была белой простыней, как саваном, и вообще выглядела мертвой. Должно быть, Савелию тоже так показалось, потому что в первое мгновение он непроизвольно отшатнулся.
— Я дала ей опиум, — пояснила Катерина, взяв в руки ножницы. — Алешка, встань рядом со мной, мне так спокойнее будет.
Я послушно встал по правую руку от нее, у самых ног Аленки. На ее не очень-то и большом животе простыня вздымалась горкой, была видна под ней даже завитушка раздувшегося пупка.
Тут дверь приоткрылась, в горницу бесшумно скользнули матушка с Лизаветой и тихонько встали в красном углу, прямо под образами. Матушка желала лично лицезреть ход операции, чтобы понимать уровень мастерства нового лейб-медика.
Катерина между тем щелкнула ножницами и прорезала в простыне большую дыру, в которой сразу же показался белый, усыпанный сетью синих вен, живот.
— Водку! — требовательно сказала Катерина.
Повивальная бабка тут же обильно смочила водкой оторванную от простыни салфетку и подала Катерине. Та тщательно протерла выпирающий сквозь прорезь живот. Потом этой же салфеткой вытерла собственные руки, лезвие короткого ножа, принесенного Савелием, и приставила самый его кончик к низу Аленкиного живота. Замерла, не решаясь разрезать человеческую плоть.
— Одним движением, — подсказал я шепотом. — Не бойся, это просто…
— С Богом… — сквозь зубы ответила Катерина и сделал надрез.
Я заметил, как дрогнуло при этом ее лицо, но она справилась с собой, не сморщилась, а только закусила губу. Разрезав живот от края до края, она пальцами раздвинула края раны.
— Алешка, мне нужна помощь, — сквозь зубы сказала Катерина. — Вытри руки водкой и подержи надрез, чтобы я смогла добраться до матки.
Я так и поступил. Савелий стоял рядом, белее белых простыней. А когда Катерина провела ножом по какому-то красному раздувшемуся органу, так и выпирающему наружу, он покачнулся.
— Сава, ты как? — спросил я на всякий случай.
— Хорошо, — ответил Савелий хрипло.
И рухнул на пол, как подкошенный. Звук получился тупой и короткий — наверняка головой об пол приложился крепко.
— Черт! — сказал я. — Като, что делать?
— Ничего, пусть лежит! Не сахарный, не растает. Ты лучше разрез раздвинь пошире, я сейчас ребенка извлекать буду.
И в этот самый момент я увидел… Из разрезанного органа выглянуло наружу человеческое личико — сморщенное, перепачканное в крови и какой-то густой жидкости. Редкие волосенки слиплись мокрыми прядками, а веки казались большими, припухшими. Глаз ребенок не открывал, и губы его не шевелились.
— Живой? — едва слышно прошептала Агафья с каким-то придыханием.
— Не знаю, — несколько нервно отозвалась Катерина. — Он в пуповине запутался. Сейчас я у него петельку с шеи сниму…
Окровавленными пальцами она снял у младенца с шеи перехлестнувшуюся пуповину, затем погрузила ладонь прямо внутрь Аленки, под ребеночка, и с заметным усилием вытащила его наружу. Это был мальчик, сморщенные ножки его безвольно свисали. И только пуповина сейчас связывала его с матерью.
— Алешка, возьми ножницы, — приказала Като.
— Зачем? — не понял я.
— Возьми ножницы!
Я торопливо схватил инструмент, услужливо протянутый мне Агафьей.
— Режь пуповину.
— Как⁈
— Не знаю. Ты что — пуповину никогда не резал?
— Нет!
— Я тоже! — вскричала Катерина. — Просто режь!
— Давай я, — предложила Агафья. — Я умею.
Но я ножниц не отдал и сам разрезал пуповину. Она оказалась плотной, очень упругой. Я испытал какое-то странное чувство, когда она распалась на две части — одна упала на простыню, оставив под собой кровавый след, а вторая повисла на животе младенца.
Катерина передала ребенка Агафье, и та сразу обмыла его теплой водой из корыта и завернула в чистую простыню. Прижалась ухом к его крошечной груди.
— Ну? — спросила Катерина. — Дышит?
— Не слышу, — отвечала Агафья. — Не похоже. Наверное, придушило его пуповиной совсем, вот и задохся… — Она снова прислушалась. И вдруг удивленно вытаращила глаза. — Ан-нет! Дышит, кажись… Дышит!