Когда подъехала Виктория, я выскочил из своей машины, перешел в ее MG и устроился рядом. Насколько мне помнится, там был большой — для такого компактного автомобиля — промежуток между местами водителя и переднего пассажира. Мы так никуда и не пошли. Просто сидели и говорили. И поцеловались, в первый раз. У меня на пальце был порез, полученный на тренировке. Виктория потянулась через меня в перчаточный ящик и вытащила оттуда веточку растения, которое называют алоэ или столетником:
— Это исцелит тебя. Она слегка натерла им порез и затем протянула мне. Я, должно быть, упомянул ей по телефону о своей микротравме, и вот она принесла с собой веточку в качестве лекарства. Помню, как через неделю или две, глянув в мой холодильник, Виктория увидела этот кусочек алоэ, лежавший в целлофановом мешочке на полке и уже начинавший разлагаться. К тому времени его волшебные свойства уже сделали свое дело. А вот в конце того вечера, проведенного нами на автостоянке «У городской черты», я чувствовал себя так, словно мечтания, одолевавшие меня, по крайней мере, уже несколько лет, начали сбываться.
А на следующий день я буквально сошел с ума и послал Виктории в дом ее мамы много роз и сумочку с лейблом Prada. Удивительное дело, до чего много можно найти в универмаге, у входа в который красуется вывеска «Симпатии и антипатии». Я до сих пор стараюсь почаще посылать ей подарки в этом духе, для меня это совершенно естественно. Если ты любишь кого-то, то хочешь отнестись к этому человеку особенным образом, удивить его, напомнить о своих чувствах — независимо от того, найдет ли это свое выражение в уик-энде, проведенном где-нибудь неожиданно далеко, или в утреннем подносе с фруктами, где они выложены в форме сердца. Я знаю, что Виктория благодаря этому считает меня личностью романтической. Некоторые, читая об этом, могут назвать меня слишком мягким, даже размазней. Но это — я. У меня становится тепло на душе, когда я вижу теперь Бруклина вместе с его младшим братиком или с другими детьми в школе: он проявляет о них заботу, в нем есть благородство и даже нежность, а также стремление, чтобы другим было хорошо. Думаю, что эту сторону своего характера он унаследовал от меня, а я — от мамы. Отчасти то, каким человек вырастает, определяется тем, что он видит вокруг себя и чему его учат. Но, разумеется, есть и другие вещи, более глубокие, которые уже заложены в вас, и вам остается лишь одно: позволить им выйти наружу, а потом передать их дальше.
Когда мы с Викторией встретились в следующий раз, то решили, что за руль сяду я. Не скажу, впрочем, что у нас была какая-нибудь свежая идея насчет того, куда бы отправиться. Мама Виктории и ее брат, Кристиан, высадили ее в нашем любимом местечке для не слишком явных рандеву, на автостоянке «У городской черты». Когда она выходила из BMW своей мамы, Кристиан наклонился и прошептал ей:
— Хорошо хоть, что у него приличная машина. Я прочитал где-то, что Виктории нравится марка «Астон Мартинз», так что сумел раздобыть «на пробу» абсолютно новую модель DB7 серебристого цвета прямо из демонстрационного зала, сказав дилеру, что подумываю о ее покупке. Конечно, если бы это было сколько-нибудь важно для Виктории, я бы так и поступил. После минуты, посвященной нашему уже традиционному обмену фразами типа «Понятия не имею, куда ты хочешь пойти», мы остановились на поездке в южную часть города: ведь в бытность мою ребенком я вместе с мамой, папой, Линн и Джоан часто ездил туда на побережье. Кто заботился тогда о состоянии пляжа или моря? И кого это волновало? Мы всегда плескались где придется и наслаждались каждой минутой такого развлечения. Но теперь, когда мы объезжали город по северной кольцевой трассе, я внезапно понял, что в этом потрясном новом автомобиле имелось все, кроме карты. Хуже того, я совершенно не мог припомнить дорогу: привозил нас туда всегда папа, он сидел за рулем, а я, вероятно, торчал на заднем сидении и был слишком занят, валяя дурака вместе с Джоан, чтобы обратить хоть каплю внимания на то, куда мы движемся.
Но я же не мог сказать Виктории, что заблудился, еще до того как мы покинули Лондон, верно? Поэтому я просто ехал и ехал, пока мы не добрались прямиком в Кембридж, как оказалось впоследствии. Там мы остановились и съели пиццу в ресторане в самом центре города, не обращая ни малейшего внимания на то, что кое-кто из посетителей оборачивается в нашу сторону, а потом не ленится бросить на нас второй и третий взгляд. У меня было такое чувство, словно это заведение предназначено только нам двоим, мне и Виктории. Потом мы двинулись обратно в Лондон, и я, понятное дело, доставил свою девушку домой, к ее родителям. Не слишком рано, но и не слишком поздно. Да и вообще, наше свидание выглядело вполне благопристойным и традиционным: поздний обед, почти ужин на двоих, даже невзирая на тот факт, что мы съели его приблизительно в семидесяти милях к северу от того места, куда планировали отправиться.
Следующий наш выход в люди тоже оказался очень милым: на последнем ряду в кинотеатре где-то в Челси. Мы смотрели Тома Круза в ленте «Джерри Магуайр», но единственным персонажем, интересовавшим меня в тот вечер, была та, чью руку я держал. Знаменательным событием того же вечера было наше последующее возвращение в дом родителей Виктории, где мне предстояло впервые встретиться с Тони и Джекки. Мы вошли, и я был страшно смущен. Помню, что сразу сел на диван — большое коричневое сооружение, обитое кожей. А поскольку этот ценный материал был для красоты собран и как бы сколот такими маленькими пуговками, то я волновался насчет того, как бы мне не наделать слишком много шума, если я стану елозить по нему, стараясь усесться поудобнее.
Тут вошла мама Виктории и сама представилась. Когда в первый раз встречаешься с Джекки, она может показаться немного вспыльчивой и колкой. Во всяком случае, именно такое чувство я испытывал в тот вечер.
Вероятно, подобное ощущение во многом порождалось мной самим, поскольку мне было не слишком уютно в роли нового бойфренда ее дочери, отчего у меня усиливалось впечатление, что мать моей девушки немного резковата со мной, — даже в том случае, когда она и не думала обижать меня:
— Так вы, стало быть, футболист, не так ли?
Родители Виктории совершенно не интересовались этим спортом, но они жили в Гофс-Оук — лондонском районе, где проживало много футболистов, а это означало, что они наверняка знали кое-кого из более старших игроков, разумеется, неофициально, в порядке дружеского общения. После вбрасывания, произведенного Джекки, пришла очередь Тони:
— А в какой команде вы играете?
Чем бы они ни руководствовались, не думаю, чтобы им была по вкусу мысль о встречах их дочери с футболистом. Возможно, на первых порах ко мне прилипла чья-либо чужая репутация — по крайней мере, до того момента, когда мы встретились и они смогли судить обо мне самостоятельно. Не знаю, считали ли они всех футболистов парнями шумными, крикливыми и дерзкими, но я просто сидел себе на их диване и слишком нервничал, чтобы выдавить из себя нечто большее, чем несколько слов. Худо-бедно, но они все же не стали с ходу вышибать меня из дома по-футбольному, пинком, а спустя некоторое время пожелали доброй ночи и исчезли у себя наверху. На все сто уверен вот в чем: каждая мама и особенно каждый папа испытывают чувство, что нет на свете такого бойфренда, который был бы достаточно хорош для их маленькой девочки. Именно это соображение, а также факт моей принадлежности к числу профессиональных футболистов, пожалуй, и стали, по крайней мере отчасти, причиной того, что поначалу Тони и Джекки отнеслись ко мне c опаской. Тем не менее, они не хотели терять Викторию, а это означало, что у них должно возникнуть желание лучше узнать меня. И я доволен, что они действительно испытывали такое желание. Когда ты женишься на девушке, то становишься в том числе и частью ее семьи. Однако какими бы холодными, даже замороженными они ни показались мне в тот первый вечер, с тех пор Тони и Джекки относятся ко мне самым доброжелательным и радушным образом.
Как мне кажется, мы с Викторией настолько лучились счастьем, найдя друг друга, что без всякой опаски были готовы рассказывать об этом каждому встречному. Так уж оно бывает с теми, кто влюблен: они хотят, чтобы весь остальной мир знал об их чувстве. Но наши отношения являлись сплошной тайной, причем большой. Этого хотел Саймон Фуллер, и, на мой взгляд, Виктория понимала, почему — по крайней мере, вначале. А кто я был такой, чтобы спорить? Честно говоря, все эти увертки и нырки на глубину, секретничанье и стремление быть вне поля зрения оказались сами по себе еще и прекрасным развлечением. Помню случай, когда Виктория приехала в Манчестер на концерт «Спайс Герлз». «Юнайтед» в тот же вечер проводил прием, где отмечал победу в премьер-лиге и завоевание чемпионского звания. Виктория приехала накануне и пришла ко мне в Уорсли, чтобы побыть вместе в моем доме. Мы договорились, что на следующий день я, после того как все мои функции в клубе подойдут к концу, попробую смыться и попасть в отель, где она остановилась. Ведь сама Виктория вечно торчала среди своих Спайс-девочек. Она просто не могла после их совместного концерта взять и исчезнуть неизвестно куда, а точнее, в северный Манчестер.