Доктор Барде использовал много мудреных словечек и, так как казалось, что родители ничего не понимают, просто сказал: моя голова перестала расти.
Я чуть не прыснул со смеху, потому что он словно не обо мне говорил. Голова у меня взаправду была огроменная — гораздо больше, чем у остальных детей. На самом деле маленьким был мир, и я не понимал, как можно втиснуть что-то настолько большое во что-то настолько крохотное. Это как в тот раз, когда учитель попросил меня рассказать об открытии уж не помню какой страны. У меня в памяти мгновенно всплыли просторные пейзажи, дерущиеся индейцы, пистолеты, пыль и крики — сердце заколотилось: я боялся лошадей, верещания индейцев и выстрелов, я боялся умереть, даже перестал дышать. Тогда я залез под парту. Никто не смеялся, кроме Виктора Макре, моего заклятого врага, который постоянно толкался в коридоре. Надо сказать, что однажды я назвал его Макре-верхом-на-бобре, весь класс заржал, а ему это не понравилось.
Короче, именно из-за индейцев я перестал ходить в школу. На следующий день директор вызвал родителей. Вот тогда они заговорили о спецшколе, а я начал работать на заправке. Если подумать, именно так я и оказался на этом плато.
Я хотел выдать все это Вивиан, но получилось что-то вроде:
— У-о-о-ох.
Когда я пытался рассказать что-то огромное, получалось всегда мелко.
Солнце показалось в кружочке неба: оно появилось со стороны левого ботинка, ослепило нас, и мы закричали, притворяясь, будто прячемся от ищущих меня жандармов. Нельзя было оставаться на свету, иначе поймают; мы принялись бегать кругами, прижиматься к теням, и мне еще приходилось изо всех сил стараться ненароком не прикоснуться к Вивиан.
Затем солнце ушло, и в мгновение ока стало свежо. Вивиан вздрогнула, посмотрела на меня, и тут мы впервые поссорились. До сих пор не понимаю почему.
Она и вправду очень странно на меня глядела, прямо в глаза, словно чего-то ждала. Я тоже пялился на нее во всю мощь, потому что, если на меня таращатся, я отвечаю тем же. Наконец она спросила:
— Ты разве не видишь, что мне холодно?
Ну конечно, сказал я, вижу, она ведь дрожит.
Казалось, мой ответ взбесил ее еще сильнее.
— Тогда дай мне свою куртку, идиот.
Я замер на месте, и не потому, что меня обозвали идиотом, а потому, что не хотел расставаться с курткой. Я столько бензина накачал, чтобы заслужить право носить ее. Я выглядел в ней нарядно даже сейчас, когда рукава казались короткими, а плечи — слишком широкими.
Вивиан поняла, что я обиделся, но все равно скрестила руки на своей девчачьей груди и задрала подбородок:
— Ты поклялся меня слушаться.
Тут я и вправду пожалел, что поклялся. Бабушка говорила, что лгуны попадают в ад. Даже показала картинку из одной из своих книг — надо сказать, в аду совсем не весело. Тогда я снял куртку, чтобы не попасть туда вместе со Сглазом, его огромными очками и клоунскими ботинками.
Вивиан просто накинула ее на плечи, будто это была самая обыкновенная куртка. Она ей совсем не шла: не знаю, как объяснить, но выглядело ужасно. Мои губы перевернулись, и я заплакал. Я пытался успокоиться, твердил себе, что мужчина не должен реветь по пустякам, но чем больше себя уговаривал, тем сильнее рыдал. Я никогда не был так далеко и так долго вне дома. Я скучал по родителям, по огромной тишине на заправке во время ужина, по звукам телевизора, по бакелиту телефона, по запаху масла и даже по вещам, по которым никогда раньше не скучал: по запаху сарайчика «С» или по странному ощущению, когда трогаешь вату.
Вивиан подошла и обняла меня. Я прижался к ней головой и продолжал плакать. Она говорила: «Тихо, тихо, все пройдет». Но куртку не сняла.
Потому что Вивиан была настоящей королевой.
Небо окрасилось в фиолетовый, в воздухе чувствовался вкус лакрицы: я вдыхал его, и на языке становилось сладко. Вивиан наконец вернула куртку, и мне полегчало.
Я хотел, чтобы она осталась, она ведь была моим лучшим другом. При одной только этой мысли меня раздувало от гордости. В школе у каждого был лучший друг, но не у меня. Как будто существовал огромный шар дружбы и я вертелся вокруг него, но попасть внутрь не мог. Как кольца Сатурна, подумал я, когда увидел картинку на обертке от шоколада, приклеенной над моей кроватью. Кстати, она по-прежнему там висит, только немного выцвела.
Я спросил у Вивиан, не хочет ли она поселиться со мной в этой овчарне, но она ответила, что должна вернуться в свой замок, иначе королева-мать будет ее искать. Чтобы задержать Вивиан хоть ненадолго, я попросил ее рассказать о замке, но тут же прижал ладонь к губам, потому что не должен был задавать этот вопрос. Закусив губу белыми крупноватыми зубами, Вивиан вздохнула: