— Привал!..
Местом привала была выбрана степная балка в шести километрах от Ахтубинской переправы. Добрая сотня верст осталась позади. После такого марша веки и ресницы тяжелее железных ставней на окнах, но не смыкаются: надо оглядеться и понять, как шли и куда пришли. За спиной тоже занимается заря.
— Нас, кажется, на край света привели, — недоумевали одни.
— Да, вместо одной — две зари. Такого еще нигде не видывали! — восклицали другие.
— Откуда придет взаправдашний рассвет? — спрашивали многие.
— Отоспишься, сам поймешь, — толковали те, кто поопытнее.
Рассвело. Однако небо над степной балкой становилось все мрачнее и мрачнее. Полосы дыма с прожилками какой-то непонятной окраски, будто испарения крови, змеились над степью и посыпали землю пеплом, хлопьями сажи. Черная пороша вместо снега в третьей неделе сентября. И не спится людям. Тревожно вглядываются они туда, откуда несет гарью, тротиловым чадом.
Тревожная бессонница истощает бойцов и командиров, которые после привала должны сделать еще один короткий, но очень напряженный бросок до берега Волги — и там... в Сталинград. Утомленный и рассеянный боец — удобная для врага цель. Как внушить людям спокойствие и заставить спать? Хоть сеанс гипноза устраивай...
Комиссар медсанбата старший политрук Сыромятников шел вдоль балки и думал о столь необычной для него задаче: вместо взбадривания, чем всегда озабочены комиссары, заставить людей спать. Перед ним усталые, но встревоженные взгляды сотен, тысяч бойцов и командиров. Они его знали. У него была приметная черная борода. Бывалый человек, участник гражданской войны, член партии с 1918 года. От него ждали всегда самого верного слова. Но он молчал и заразительно зевал, с приговоркой: «Приди, сон, и верни мне силы». Затем вышел на отлогий берег балки, выбрал видный бугорок, положил на него скатку шинели, присел и не спеша начал готовиться ко сну. Разулся, сбросил ремни, зевнул, перекрестив шутейно рот, чтобы нечистый дух не вселился в него в состоянии сна, и, безразлично махнув рукой небу, улегся поудобнее на правый бок, подложив под щеку ладони, и по-настоящему заснул.
В каждой роте, в каждом подразделении есть свои моральные ориентиры. Это, как правило, смекалистые, проворные, рассудительные и смелые люди. Они утверждают свой авторитет умением предвидеть развитие событий чуть-чуть раньше других. У них неукротимая жадность знать и видеть как можно больше, и ради этого они готовы забыть об усталости. Некоторые из них не уснули и сейчас, когда все по примеру бывалого человека, комиссара Сыромятникова, провалились в сон.
И вот на высокий ахтюбинский берег я вывел трех таких бойцов. Они вышли и остолбенели, затем каждый из них отступил назад, словно под ногами зашевелилась и поползла земля. Поползла в гигантскую коловерть огня и дыма. Оступись — и втянет в самую глубь, не успеешь охнуть. Надо хоть дух перевести и уж тогда бросаться в эту кипень. Бойцы переглянулись и, чтоб не уличить друг друга в растерянности, снова сделали по шагу вперед. Это Иннокентий Сильченко, Иван Умников, Иосиф Кеберов — старожилы Рождественки помнят их.
— Та-ак, — сказал самый рослый, артиллерист-наблюдатель Иннокентий Сильченко.
— Да, — подтвердил его земляк Иван Умников. До ухода на фронт он работал инструктором райкома партии, потому комиссар полка назначил его политбойцом минометной роты.
— И «да», и «так»... — согласился с ним щуплый и верткий Иосиф Кеберов, парторг взвода полковых разведчиков. — Все равно нельзя робеть, раз на то пошло...
— Ты хотел сказать, — помолчав, продолжил его мысль Иннокентий Сильченко, — раз пошла такая пьянка — режь последний огурец?
— Повтори еще раз, — попросил артиллериста Иван Умников.
Я прислушался к ним, мне стало интересно, чем закончится этот разговор.
Сильченко повторил, и Умников от удивления широко раскрыл глаза. Удивляться было чему: Сильченко считался неизлечимым заикой, не мог произнести ни одного слова без мучительных усилий, а сейчас сказал так, будто никогда не заикался.
— Значит, ты всерьез испугался.
— Почему? — запальчиво произнес Сильченко.
— А очень просто: заикание испугом лечат.
— Посмотрим на месте, у кого поджилки дрожат. Идет? — бросил вызов Сильченко, как бы проверяя вдруг появившуюся у него способность произносить целые фразы без запинки.
Потом, когда батальоны проснулись, в полковую батарею приходило много бойцов из других рот. Долговявый артиллерист Сильченко охотно беседовал со многими, приободрял, старался шутками-прибаутками посмешить земляков и убедить их: знаю, куда идем, насмотрелся, но не оробел, страх прошел.