Этим людям, видевшим, наверное, самое страшное, что только может выпасть на долю человека, сейчас больше всего нужно было доброе слово. Они хотели знать, что приняли страдания не напрасно. Они хотели знать правду. Кузьма Акимович понял это чутьем прирожденного комиссара. Я видел, что ему трудно было говорить, но запомнил, как он сказал людям правду.
— В заводском районе атаки фашистов отбиты. Плохо дело севернее тракторного завода: там танки утюжат окопы ополченцев. Я видел, как женщина бросилась под гусеницы вражеского танка со связкой гранат. Но люди держатся. И не отступят. Завтра нам придется, может быть, тяжелее. Но мы все равно не отступим. За Волгой для нас земли нет...
Эти слова отпечатались в моей памяти на всю оставшуюся жизнь.
Раненые умолкали. Некоторые просили перебросить их туда, где гибнут рабочие, где женщины бросаются под гусеницы.
Перед развилкой оврага, где часто ложились мины и густо посвистывали очереди гитлеровских автоматчиков, притаившихся где-то справа, в развалинах холодильника, Кузьма Акимович встретил санитаров — они тащили на себе раненых моряков. Впереди полз с виду тщедушный, но проворный бородач. Он удивительно легко и быстро проскочил простреливаемый участок, затем энергичными жестами принялся регулировать движение всей группы:
— Быстро вперед... Вот так. Веселей, веселей, братики, не унывай, живой вес легче мертвого!.. — И Кузьме Акимовичу успел подсказать: — Эй, товарищ в накидке, пригнись и шустрей проскакивай, автоматчики могут срезать!
Это был комиссар медсанбата Сыромятников, тот самый, что на привале в степной балке демонстрировал сонливость. Гуров не знал его, он только обратил внимание на порыжевшую бороду, а Сыромятников не мог разглядеть под плащ-накидкой малиновые ромбики — по два на каждой петлице — и звездочку на рукаве — знаки отличия дивизионного комиссара. При иных обстоятельствах, может, состоялось бы знакомство, нужный деловой разговор. А тут они разошлись молча, наградив друг друга доверительным взглядом: коммунисты умеют понимать обстановку и свои задачи без длинных пояснений.
Вот и вершина левого отрога оврага.
— Стой! Куда? — остановил нас боец в тельняшке возле перемычки.
— В батальон «дьяволов», — сказал, улыбнувшись, Гуров.
Моряк удовлетворенно кивнул:
— Слыхали уже, значит, как наших тут окрестили... Кто такие?
— Дивизионный комиссар Гуров, член Военного совета шестьдесят второй армии. Проводите-ка нас к вашему комбату.
Глубокая воронка от фугасной бомбы приспособлена под штаб батальона. Комбат разместился, надо сказать, удачно: две бомбы в одну точку не падают, а от снарядов и мин есть спасение — во все стороны от воронки проложены ходы сообщения, они же щели для укрытия.
Кузьма Акимович поздоровался с командирами, при этом его густые черные брови не пошевелились: казалось, они сомкнулись над переносьем от тяжелых дум и не могли разомкнуться, будто срослись. Комбата и его помощника смутила такая угрюмость члена Военного совета. Но бояться нечего: более трудных испытаний, чем они пережили, придумать невозможно.
— Как дела?
— Держимся, но моряки рвутся вперед, — ответил комбат.
И тут брови Гурова разомкнулись, лицо посветлело.
— Ведите меня к ним.
— Не могу, товарищ член Военного совета, не имею права. Там же огонь. Обстановку могу подробно объяснить и показать на карте...
Гуров прервал его:
— Карта у меня есть своя.
Комбату стало ясно, что член Военного совета пришел сюда не ради уточнения обстановки.
От укрытия к укрытию, от бугорка к бугорку проскакиваем мы вместе с Гуровым к передним окопам. Моряки не умеют работать лопатами и не любят сидеть в обороне — окопчики мелкие, отрыты наспех, под стрелковые ячейки приспособили испепеленные развалины рабочего поселка, уцелевшие печки, обугленные фундаменты бывших домиков, не подозревая, что и печки с трубами, и фундаменты — хорошие ориентиры для гитлеровских пулеметчиков и артиллеристов. К счастью, среди моряков немало обстрелянных ранее сержантов и рядовых из стрелковых подразделений; они постепенно приучают владеть лопатой, врываться в землю. И там, где окопы и стрелковые ячейки доведены до нормального профиля, Гуров делает передышку. Он советуется с рядовыми и сержантами, ничем не подчеркивая своего положения.
— Главный козырь в наступательной тактике врага — авиация. Надо выбить этот козырь, сокращая нейтральные полосы до броска гранаты. Бомба — не пуля, окопы рядом, пусть глушат своих!