Неожиданно из тумана послышались голоса:
— Митрофаний!.. Батюшка, помоги, ограбили!..
Мы обернулись, и к нашим ногам припал старичок. Плечи трясутся, седая голова бьется о землю, руки тянутся к моим ботинкам.
— Батюшка... Мит... Мит... — Он обознался, считая, что перед ним Митрофан.
Мы подхватили его за плечи, подняли на ноги. Я охнул, ощутив в сердце обжигающую боль: на меня смотрели глубокие, как бездна, кричащие о помощи глаза отца моего фронтового друга политрука Ивана Ткаченко, погибшего на Мамаевом кургане.
— Филипп Иванович, что с вами?! — спросил его Тимофей.
Старик всхлипнул раз, другой, осмотрелся.
— А где Митрофаний?
— Здесь его нет, он у себя.
— Не верю, дайте перекреститься на вас.
— Не надо, Филипп Иванович, не надо...
Я прижал его голову к своей груди и чуть не закричал: кто посмел грабить теряющего рассудок отца фронтовика!..
Отдышавшись, старичок еще раз осмотрелся, узнал нас.
— Вечёрась пришли в мою избу два мужика с бабой и младенцем. Выпили три бутылки. Баба передала мне на руки младенца и давай с одним мужиком лобзаться, потом со вторым, срамница... В полночь подняли меня. Лезь, говорят, в подпол за литровкой, которую припас на поминки сына. Нету, говорю, литровки, я непьющий. Баба схватила меня за ворот и об стенку головой. Мы, говорит, от Митрофания. Выкладывай деньги, которые припас на свечи. Завтра, говорю, после базара сам отнесу Митрофанию. Продам корзинки и отнесу... Врешь, старый пес... И пошли потрошить мои манатки. Полезли на чердак за корзинами. Я за ними и... полетел с лестницы вниз головой. Очнулся, а их и след простыл. Вот и бегу к Митрофанию — как мне теперь быть-то? Хотел сыну хоть во сне пожаловаться, а он не пришел, эти супостаты не дали ему прийти ко мне...
Я снова прижал голову Филиппа Ивановича к своей груди и задохнулся от приступившей к горлу спрессованной горести. Он, вероятно, почуял, что мое сердце западает, принялся дышать в грудь, прямо над сердцем, горячо и нежно, приговаривая:
— Ничего, сынок, ничего, крепись и дыши, дыши глубже, еще глубже... Со мной тоже такое бывает. Молитвой и дыханием отвожу от себя беду...
На горизонте показался край солнечного диска. Замычали коровы в разных концах Рождественки. Где-то щелкнул бич пастуха. Тимофей посмотрел на часы.
— Пять часов, пошли в сельсовет.
— Зачем? — спросил его Филипи Иванович.
— Позвоним в район. Задержать надо твоих грабителей.
— Не надо. Над ними вся власть в руках Митрофания.
— Ничего, обойдемся без него.
И Тимофей взял Филиппа Ивановича под руку, зашагал с ним к сельсовету. Я последовал за ними. Последовал, не оглядываясь на дом с голубыми ставнями, чтоб вновь не вспыхнула обжигающая боль в сердце.
Запах хлеба
1
Иду к элеватору и вспоминаю охваченные огнем войны поля спелой пшеницы. Досадно и до слез горько было дышать хлебной гарью. Тогда мне казалось, что вся жизнь погружается в вечный мрак. Потому и теперь, в мирное время, когда вижу ломти хлеба с подгорелыми корками, я готов высказать самое суровое обвинение стряпухе или пекарю.
Зато с какой окрыляющей душу радостью я дышу ароматом свежевыпеченных булок, калачей, ватрушек! Впрочем, хлеб всегда и везде излучает свой, хлебный запах — устойчивую веру в жизнь. Даже в солдатском окопе мороженный — хоть топором руби, — хлеб пахнет хлебом, и без него свет не мил. Хлеб никогда не приедается.
Довелось мне испытать и голод. Это было в дни боев на дальних подступах к Сталинграду, когда вместе с батальоном попадал в окружение и выходил из него, когда приходилось хранить каждый сухарь, каждую галету как зеницу ока и, если кто-то позволял себе самовольно распечатывать пакет НЗ с десятком сухарей или галет, тому угрожало самое строгое, какое может быть в боевых условиях, наказание. В общем, я знаю цену хлебу и помню, чего стоит горсть зерна из размятых на ладони спелых колосьев. Я смотрел на зерна — и снова лучилось солнце передо мною, снова виделась цель жизни, ради которой стоило бороться и одолевать трудности фронтовых будней. В такие минуты мне даже казалось, что зерна пахнут солнцем, которое спустилось на мои ладони и наполняет меня своей неистощимой энергией.
И еще запомнилось... К полудню 2 мая 1945 года в Берлине воцарилась тишина. После десяти суток штурма она показалась мне оглушительной. В воздухе повисли пороховой чад и красноватая пелена кирпичной пыли. И вдруг по улицам и переулкам поверженной столицы гитлеровской Германии загромыхали походные кухни, заструились запахи вкусного русского хлеба. До того вкусного и мирного, что казалось, грудь разорвется от радости. И ожил, ожил Берлин. На улицах и площадях возле кухонь и хлебных армейских повозок появились толпы жителей. Запах русского хлеба в смрадном воздухе был воспринят в тот день берлинцами как отмена приговора обреченным на голодную смерть. Какой ценой принесли его туда наши воины, знаем только мы, советские люди...