— Трудно поверить — быть может, это однофамильцы, — сказал я, прочитав письма.
— Не спеши с выводами, — предупредил меня Василий Иванович. — Знаешь ли ты, что при Суворове один генерал, тогда еще молодой, был ранен в глаз с повреждением черепа, но выжил и...
Василий Иванович прошелся по кабинету, выжидающе помолчал, потом произнес:
— Это был Голенищев-Кутузов Михаил Илларионович...
Мне осталось только сказать:
— Я вас понял, отправляюсь в путь.
— То-то же. С этих писем и начинай свой поиск, — посоветовал Василий Иванович.
Прошло немного времени, и... Впрочем, сначала следует показать эти записи, а потом рассказывать остальное.
Запись первая
Это было 20 октября 1942 года.
— Товарищ лейтенант, товарищ лейтенант!.. Солнышко!..
Лейтенант поднял голову. Над ним ворочались огромные клубы дыма.
— Где Солнышко?
— Там, справа. Землей засыпало!.. Рядом фугаска разорвалась.
— За лопаты! — скомандовал лейтенант с такой твердостью в голосе, с какой он приказывал брать гранаты и теснить, теснить противника от кручи. За спиной, в десяти шагах, — Волга.
И бойцы взяли лопаты.
В начале боев за Нижний поселок тракторного завода в группе лейтенанта было пятьдесят семь бойцов. Теперь осталось шестеро. Восемь дней они не видели неба, не смотрели на звезды и, кажется, забыли про солнце. Сейчас они только что вернулись из вылазки. Всю ночь провели в цехах тракторного завода, имитировали десант. Немцы очень боялись русских десантников.
— Солнышко!.. — прокричал кто-то тревожно, с тоской.
Дымилась воронка. Никто не отозвался.
— Берите правее, — приказал лейтенант, налегая на лопату. — Осторожней, чтоб не повредить...
— Где-то тут, но глубоко, на самом дне окопа, — сказал боец, вставший рядом с лейтенантом.
Из земли, много раз перепаханной взрывами бомб и снарядов, люди откапывали Солнышко.
Лейтенант отбрасывал землю большими комьями. Сильный, проворный, с широким размахом плеч, он готов был в тот час перевернуть весь берег, чтобы возвратить в строй Солнышко.
Еще в первый день боевых действий на тракторном заводе он встретил в кузнечном цехе бойца, который, задыхаясь от жары и чада, высунул голову в пролом стены — подышать свежим воздухом.
— Вылезай, рыжий!.. — крикнул лейтенант.
Боец, показывая автомат, пожаловался:
— Патроны кончились.
— Вылезай, получишь целый диск.
И перед лейтенантом предстал невысокого роста, краснощекий, в обмотках боец с автоматом и пухлой сумкой на загорбке.
— Получай диск и дуй вон туда, за кузнечный пресс, в засаду: там скоро фрицы будут перебегать.
— Есть, я сейчас, слушаюсь!
Вечером, после жаркого боя в кузнечном цехе, лейтенант снова встретился с бойцом в обмотках, который как-то бесцеремонно, будто не признавая в нем командира, взял за локоть:
— Стой, лейтенант, у тебя на пилотке темное пятно. Ранен?
— Пройдет.
— Нет, не отпущу, перевязать надо.
— Откуда у тебя такая прыть?! — возмутился лейтенант.
— Не разговаривать!
И странное дело: лихой лейтенант сразу будто погас, когда бережная рука прикоснулась к кровоточащей ране. Бинт ложился мягко и аккуратно. Боль заглохла.
— Смотри какой исцелитель, — смягчился лейтенант. — Откуда ты взялся?
— Мы из окружения, из Орловки, вырвались. Теперь не знаю, куда деваться.
— Оставайся в моей группе, — распорядился лейтенант.
— Я сейчас... Извините, — оговорился боец и тут же, приложив руку к пилотке, отчеканил: — Есть, остаться в вашей группе. Спасибо, товарищ лейтенант!
Дым, чад, пыль. И никто так и не смог как следует разглядеть бойца в обмотках, у которого было девичье имя — Тоня, Антонина Давыдова.
После того как группа вырвалась из окруженного кузнечного цеха на «берег жизни», к Волге, где Тоня устроила санитарный окоп и стала перевязывать раны, лейтенант сказал ей:
— Спасибо, Солнышко!..