Когда я, наконец, позволяю ей перевести дух, то целую ее в шею, пробуя на вкус ее нежную кожу, пока она сжимает мои волосы между пальцами.
— Я... — у нее хриплый голос. — Значит, я так понимаю, у вас с Пауло ничего нет?
Я смеюсь, уткнувшись ей в шею, и облизываю ухо.
— Не могу поверить, что ты так подумала.
Она откидывается назад, ловя мой взгляд.
— Ну, я видела вас двоих в компрометирующей позе.
Я провожу руками по ее спине к попке и сжимаю ее.
— Я бы сказал, что это гораздо более компрометирующая поза, чем те удары, которые я собирался обрушить на этого подонка.
Она издает тихий стон и двигает бедрами. Когда она это делает, я чувствую жар между ее бедер, когда они касаются моего болезненно твердого члена. Я сильнее сжимаю ее идеальную попку.
— Не делай так, Лепесток.
— Что? — невинно спрашивает она.
— Если ты будешь продолжать в том же духе, я возьму тебя прямо здесь и сейчас. Я — плохой мужчина. И не из тех, кто будет ждать. Только не в том случае, если речь идет о тебе.
Ее рот приоткрывается, припухшие губы дают мне множество идей.
— Ты хочешь сказать, что хочешь... заняться со мной сексом?
Тот факт, что она вообще спрашивает меня об этом, свидетельствует о том, насколько осторожным я был до этого момента. И держался на расстоянии, позволяя ей начать собственную жизнь по соседству. Ей не нужен был такой сварливый горец, как я, в ее жизни, особенно когда я продолжал представлять нас вдвоем. Обнаженных. Полностью.
Я беру ее руку и провожу по своей груди к члену. Удерживая ее взгляд, провожу ее рукой вдоль всей длины, и, клянусь, уже готов кончить от одного ее прикосновения.
— Это то, что ты делаешь со мной, Лепесток. То, что всегда делала. — Я отпускаю ее руку.
— Я? — она облизывает губы и, Боже, помоги мне, девушка продолжает поглаживать мой член по всей длине через штаны. — Я сделала это?
Я стону и снова завладеваю ее ртом, посасывая ее язык, в то время, как в моей голове проносятся миллионы грязных желаний. Я хочу, чтобы она лежала на спине, стояла на четвереньках, обхватила ртом мой член, и больше всего на свете я хочу лизать ее киску, пока она полностью не окажется в моей власти. После того, как она кончит столько раз, что станет влажной для меня, я отдам ей все, что у меня есть, каждый дюйм, который принадлежит только ей.
Но я должен предупредить ее. Потому что, если мы сделаем это, пути назад не будет. Я знаю, кто я, и знаю, чего хочу. Как только она отдастся мне, я никогда ее не отпущу. Это не в моем характере. Я как гребаный медведь, когда дело касается этой женщины. Что мое, то мое, и я буду драться с любым, кто попытается отнять ее у меня.
Поэтому мне приходится снова отстраниться, чтобы оторваться от ее пьянящего рта.
— Лепесток. — Я беру ее за запястье и убираю руку девушки со своего члена, хотя мне чертовски больно это делать. — Нам нужно поговорить.
Ее зрачки расширены, щеки раскраснелись.
— Поговорить? — она кажется ошеломленной. Черт, представляю, как она будет звучать, когда я заставлю ее кончить. Сосредоточься, Салли.
— О том, что это значит. — Я обхватываю ее щеку ладонью.
Она моргает.
— Что это значит?
— Если мы пойдем этой дорогой, я не хочу, чтобы ты... — я останавливаюсь, когда фары отбрасывают тень на стену, а затем резко гаснут.
— Ты не хочешь меня? — шепчет она.
— Подожди. — Я снимаю ее с колен и спешу к окну. И тут слышу, как глохнет двигатель. — Там кто-то есть.
Орион запрыгивает на подоконник рядом со мной, вглядываясь в темноту за жалюзи.
Я знаю, кто это, еще до того, как слышу, как двое мужчин разговаривают друг с другом приглушенным шепотом. Это отец Орхидеи и Джереми. Ублюдки.
— Сиди тихо, Орхидея. — Я поворачиваюсь к ней. — Я разберусь... — но она уже ушла.
Я слышу, как захлопывается задняя дверь, как раз в тот момент, когда этот придурок Джереми кричит:
— Орхидея! Вот ты где. Тащи свою задницу в грузовик. Сейчас.
Этот тон. Этот вонючий гребаный мудак.
Я несусь по коридору к задней двери, в моей голове бушует ярость. Никто так не разговаривает с Орхидеей, и этот ублюдок скоро убедится в этом на собственном горьком опыте.
Глава 10
Орхидея
Последнее, с чем я хотела бы, чтобы Салли сталкивался, так это с моей чушью. Дерьмо. Да, дерьмо. Я могу произнести это слово в голове. И вслух тоже. Ладно, может, не сегодня, но когда-нибудь. Шаг за шагом, Орхидея. Давай не будем слишком увлекаться.
— Джереми. — Я стараюсь говорить как можно тверже. На самом деле он довольно твердый, но, думаю, это только потому, что я расстроена. Если отец и считал, что у меня бывают приступы, то они ничто по сравнению с тем, что я чувствую сейчас. Думаю, сейчас у меня может случиться припадок, сравнивай со взрывом ядра, потому что я не понимаю всех эмоций, бурлящих на поверхности.
Они с отцом на самом деле останавливаются на подъездной дорожке при звуке моего голоса. Фонари с датчиком движения, которые Салли установил на крыше моего дома, освещают ночь. Их головы поворачиваются в мою сторону. Они оба выглядят немного ошеломленными. Я не уверена, то ли дело в моем тоне, то ли в том, что я явно шла со стороны дома Салли. Могу сказать, что они мной недовольны.
— Орхидея, — предупреждает мой отец. Его тон намного жестче, чем мой, от чего у меня напрягается спина, и я выпрямляюсь. Думаю, от старых привычек трудно избавиться. — Садись в грузовик. — Он говорит это своим серьезным тоном. Тем самым, который он использовал против меня много раз в прошлом.
Я хочу сказать ему, чтобы он засунул его куда подальше, но это только покажет ему, насколько он был прав. То, что я здесь, а не на территории лагеря, превращает меня в бунтарку. Меньше всего мне хочется доказывать правоту отца.
Хотя я сомневаюсь, так ли уж плохо быть бунтаркой. Есть ли у этого какие-то уровни? Если бы вы спросили его, он бы сказал, что нет. В его понимании все черно-белое. Но я не хочу быть в сером. Я хочу находиться в радуге. Ну, не в той радуге, которую, как я думала, любит Салли, но вы понимаете, о чем я.