Дети Натальи Николаевны помнили, как часто мать, уже будучи вдовой, просила сестру:
— Сыграй, Сашенька, что-нибудь, развей мою грусть.
И тетушка Александрина садилась за фортепиано, некоторое время, положив на клавиши руки, оставалась неподвижной, а потом начинала играть. Всегда начинала с каких-нибудь грустных пьес, а потом намеренно переходила на веселую, бурную музыку.
Александр Сергеевич был дружен с Александрой Николаевной. Ему нравилось ее увлечение искусством, беззаветная преданность младшей сестре.
Старшая дочь Ланских, Азя, та, что названа была в честь Александры Николаевны, с малых лет недолюбливала и Пушкина и свою тетушку. Теперь она рассказывала шепотом:
— У тетушки Александрины был ужасный характер! Когда она жила с нами, то все время сидела в своей комнате и хотела, чтобы маменька не оставляла ее в одиночестве. А маменьке надо было всему уделить внимание: и нам, и папе, и хозяйством заниматься, и выезжать на балы. Тетушка не понимала этого.
— Ты немного преувеличиваешь, Азинька, — вступилась за тетушку Мария, — у нее были тяжелые приступы плохого настроения, это болезнь совсем как у дедушки Николая Афанасьевича. Только дедушка бывал буйным в такие дни, а тетушка Александрина — тиха и молчалива. Характер у нее был действительно не из легких. Но это же понятно. Она считала себя старой девой, а ведь она любила Аркадия Россета много-много лет.
Мария припомнила письмо Натальи Николаевны Петру Петровичу, написанное в 1849 году:
«Россет вчера пришел пить чай с нами. Эта давнишняя, большая и взаимная любовь Сашеньки. Ах, если бы это могло кончиться счастливо. Прежде отсутствие состояния было препятствием. Эта причина существует и теперь, но он имеет надежду вскоре получить чин генерала, а с ним и улучшение денежных дел».
А тяжелый характер сестры Наталья Николаевна всегда оправдывала. Она писала Петру Петровичу в том же 1849 году:
«Нет ничего более печального, чем жизнь старой девы, которая должна безропотно покориться тому, чтобы любить чужих, не своих детей, и придумывать себе иные обязанности, нежели те, которые предписывает сама природа. Ты мне называешь многих старых дев, но проникал ли ты в их сердца, знаешь ли ты, через сколько горьких разочарований они прошли…»
И еще:
«Увы, что ты хочешь, невольно я являюсь немножко причиной ее отчуждения в отношении тебя, что тут поделаешь: раньше я принадлежала только ей, а теперь тебе и ей. Не может быть, чтобы в глубине сердца она не отдавала тебе должное, не ценила благородство твоего характера».
— А маменьку тетушка Александрина любит искренне, — закончила Мария свое оправдание тетушки.
— Еще бы, почти всю жизнь провели вместе, — подтвердил Даль, — в самое тяжелое время она всегда была подле Натальи Николаевны.
— А мы обрадовались, когда нам сказали, что тетушка Александрина выходит замуж и уезжает от нас навсегда, — все же сказала Александра, — и удивлялись, как это Фризенгоф рискнул взять в жены такую некрасивую, раскосую и с таким характером.
Мария пожала плечами, но подумала, что Александра Николаевна действительно пыталась настраивать детей Пушкина против Петра Петровича. Может быть, дети Ланских почувствовали это и отсюда их нелюбовь к тетушке. Об этом же подумал Александр и Григорий.
— Я знал барона Фризенгофа, — задумчиво сказал Даль. — Я хорошо знал в молодости Наталью Ивановну — его первую жену. Она умерла в пятидесятом году, и, по-моему, у нее остался сын.
— Да, тетушка Александрина вышла замуж, когда моему тезке было двенадцать лет, — сказал Григорий, — но в тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году он умер, восемнадцати лет от роду.
— Тетушка Александрина знала Фризенгофа давно, — сказала Мария, — когда умер папа и мы после двухлетнего пребывания в Полотняном заводе возвратились в Петербург, а тетушка Александрина всегда была с нами, мы сняли квартиру в одном доме с Местрами. А Наталья Ивановна Фризенгоф — незаконнорожденная дочь Ксавье-де-Местра. Знаете вы этого литератора и художника? — обратилась она к Далю, и тот утвердительно кивнул. — Так вот, — продолжала Мария, — он был женат на Софье Ивановне Загряжской — маменькиной тетушке. Они удочерили Наталью Ивановну, а потом она вышла замуж за австрийского дипломата — барона Густава Фризенгофа, будущего мужа тетушки Александрины.
— Когда же последний раз встречались сестры? — спросил Даль.
— В прошлом году мы все лето прожили у тетушки Александрины, — неожиданно вступила в разговор Лиза и смутилась. Она, как и Соня, походила на отца и добрым взглядом серых глаз, и округлостью овала лица, и румянцем, который до этих тяжелых дней сохранял и Петр Петрович.