Что можно было сказать женщине, не представлявшей всех сложных перипетий интриги?
Подошла Александра Николаевна и сказала:
— Маменька, успокойтесь. Тетушка, вас Таша зовет.
— Не сестра ты мне, давно уже не сестра! — бросила ей вслед Наталья Ивановна.
Годы, прожитые на Полотняном заводе, для Натальи Николаевны были тяжелыми. Уединившись в пушкинской беседке и наплакавшись вволю, она написала письмо Софье Карамзиной:
«Я выписала сюда все его сочинения, я пыталась их читать, но у меня не хватает мужества: слишком сильно и мучительно они волнуют, читать его — все равно что слышать его голос, а это так тяжело!»
Наталья Николаевна чувствовала, что своей большой семьей она в какой-то мере обременяла семью брата, хотя жили Пушкины отдельно, в том же Красном доме, как когда-то с Александром Сергеевичем. И хозяйство вели отдельное. Родные тепло относились к Наталье Николаевне, понимали ее тяжелое состояние, но ей все же хотелось иметь свой дом, и вот она пишет письмо в опекунский совет с просьбой возвратить ей село Михайловское, где она могла бы жить с детьми.
Вот что писала она Виельгорскому:
«Ваше сиятельство граф Михаил Юрьевич.
Вам угодно было почтить память моего покойного мужа принятием на себя трудной обязанности пещись об несчастном его семействе. Вы сделали для нас много, слишком много; мои дети никогда не забудут имена своих благодетелей, и кому они обязаны обеспечением будущей своей участи; я со своей стороны совершенно уверена в Вашей благородной готовности делать для нас и впредь то, что может принести нам пользу, что может облегчить нашу судьбу, успокоить нас. Вот почему я обращаюсь к Вам теперь смело с моейю искреннею и вместе убедительною просьбой.
Оставаясь полтора года с четырьмя детьми в имении брата моего среди многочисленного семейства или, лучше сказать, многих семейств, быв принуждена входить в сношения с лицами посторонними, я нахожусь в положении, слишком стеснительном для меня, даже тягостном и неприятном, несмотря на все усердие и дружбу моих родных. Мне необходим свой угол, мне необходимо быть одной, с своими детьми. Всего более желала бы я поселиться в той деревне, в которой жил несколько лет покойный муж мой, которую любил он особенно, близ которой погребен и прах его. Я говорю о селе Михайловском, находящемся по смерти его матери в общем владении — моих детей, их дяди и тетки. Я надеюсь, что сии последние примут с удовольствием всякое предложение попечительства, согласятся уступить нам свое право, согласятся доставить спокойный приют семейству их брата, дадут мне возможность водить моих сирот на могилу их отца и утверждать в юных сердцах их священную его память.
Меня спрашивают о доходах с этого имения, о цене его. Цены ему нет для меня и для детей моих.
И вновь на Полотняном заводе появилась тетушка Екатерина Ивановна Загряжская — приземистая, спокойная, медлительная в походке и движениях, но настойчивая и прямая в своих мнениях, которых она никогда не скрывала от окружающих. Из года в год она носила свою странную прическу — пышно завитые букли, уложенные на уши и виски. Она не была замужем и всю свою нерастраченную любовь дарила Наталье Николаевне и ее детям. Наталья Николаевна отвечала тетушке той же искренней привязанностью. Все почувствовали тогда, что этот приезд неспроста.
Первый день она не говорила о цели приезда. Была весела, разговорчива. Гуляла в парке с детьми. А назавтра, за обедом, сказала, как всегда, тоном, не допускающим возражений:
— Ну что же, иметь Михайловское хорошо! Я согласна! Лето там проводить можно отлично, а на зимний сезон я тебе, Ташенька, и тебе, Азинька, в Петербурге сняла квартиру. Не возражайте, пожалуйста, — приостановила она резким движением руки вопросы, — я все обдумала. Азиньке надо быть при дворе. Детям нужно давать образование. Другого выхода нет. Квартира от моей недалеко, так что мой глаз будет все время. Первый этаж ваш. Второй — Местров. Не чужие. Родные люди. Тоже хорошо. А тебя, Ташенька, никто не неволит вести светскую жизнь. Воспитывай детей, веди хозяйство, как это делаешь теперь.
Тетушка Екатерина Ивановна увезла семью Пушкиных и Александру Николаевну в Петербург. Александра Николаевна вскоре стала фрейлиной императрицы…
Жили сестры трудно. В 1839–1840 годах Александра Николаевна писала брату:
«Дорогой Дмитрий, я думаю, ты не рассердишься, если я позволю себе просить тебя за Ташу. Я не вхожу в подробности, она сама тебе об этом напишет. Я только умоляю тебя взять ее под свою защиту. Ради бога, дорогой брат, войди в ее положение и будь так добр и великодушен — приди ей на помощь. Ты не поверишь, в каком состоянии она находится, на нее больно смотреть. Пойми, что такое для нее потерять 3000 рублей. С этими деньгами она еще как-то может просуществовать с семьей. Невозможно быть более разумной и экономной, чем она, и все же она вынуждена делать долги. Дети растут, и скоро она должна будет взять им учителей, следственно, расходы только увеличиваются, а доходы ее уменьшаются. Если бы ты был здесь и видел ее, я уверена, что был бы очень тронут положением, в котором она находится, и сделал бы все возможное, чтобы ей помочь. Поверь, дорогой Дмитрий, бог тебя вознаградит за добро, которое ты ей сделал бы. Я боюсь за нее. Со всеми ее горестями и неприятностями, она еще должна бороться с нищетой. Силы ей изменяют, она теряет остатки мужества, бывают дни, когда она совершенно падает духом».