Он писал ей около 28 июня 1834 года, когда она жила с детьми на Полотняном заводе:
«Я крепко думаю об отставке. Должно подумать о судьбе детей. Имение отца, как я в том удостоверился, расстроено до невозможности и только строгой экономией может еще поправиться…
Умри я сегодня, что с вами будет? мало утешения в том, что меня похоронят в полосатом кафтане, и еще на тесном Петербургском кладбище, а не в церкви на просторе, как прилично порядочному человеку. Ты баба умная и добрая. Ты понимаешь необходимость; дай сделаться мне богатым — а там, пожалуй, и кутить можем в свою голову».
Для того чтобы поставить памятник, нужно было сделать кирпичный цоколь и под все четыре стены подвести каменный фундамент на глубину два с половиной аршина. И выложить кирпичный склеп для гроба. Гроб был вынут из земли и до завершения работ поставлен в подвал. Наталья Николаевна в страшный август 1841 года как бы снова хоронила Пушкина, и эти похороны были трагичнее обычных.
Теперь она мысленно видит, как идет торжественная панихида, снова слышит слабый голос священника и нескладное пение нескольких деревенских певчих… Она пытается гнать от себя эти воспоминания, не в ее силах они теперь. Но как забыть этот, еще не поддавшийся разрушению гроб, который она видит, видит, видит сквозь пальцы мокрых от слез рук, закрывающих лицо, даже теперь, через двадцать два года…
Не узнает Наталья Николаевна, что вечное пристанище Пушкина тревожили еще не раз после вторых его похорон.
В 1902 году вскрывали могилу потому, что во время установки мраморной балюстрады возле надгробья произошел обвал почвы, и настолько глубокий, что обнаружился дубовый, вполне сохранившийся гроб, отделанный парчовым позументом. Потом, в 1953 году, при восстановлении памятника на могиле.
С. С. Гейченко, нынешний хранитель Пушкинского заповедника, рассказал: «На дне склепа мы увидели гроб с прахом поэта. Гроб стоит с запада на восток. Он сделан из двух сшитых железными коваными гвоздями дубовых досок, с медными ручками по бокам. Верхняя крышка сгнила и обрушилась внутрь гроба. Дерево коричневого цвета. Хорошо сохранились стенки, изголовье и подножие гроба. Никаких следов ящика, в котором гроб был привезен 5 февраля 1837 года, не обнаружено. На дне склепа — остатки еловых ветвей. Следов позумента не обнаружено. Прах Пушкина сильно истлел. Нетленными оказались волосы… Работа была закончена 30 августа. Все материалы реставрации 1953 года — фотографии, обмеры, а также кусочек дерева и гвоздь от гроба Пушкина — бережно хранятся в музейном фонде заповедника».
Когда после вторичных похорон Пушкина Наталья Николаевна выплакала ожившую боль, она привела детей на могилу отца. Они собирали цветы, плели венки, украшая ими памятник Пушкину.
Все годы после смерти Пушкина сердце Натальи Николаевны рвалось в Михайловское. И вот самое главное было сделано — памятник поставлен. Но ей хотелось жить в Михайловском, бывать на могиле мужа, водить туда детей. Ей хотелось иметь собственное пристанище, не зависеть от брата и его жены. Но дом оказался таким ветхим, усадьба такой разоренной, что Наталья Николаевна, никогда не соприкасавшаяся с подобными делами, не могла найти выхода из создавшегося положения.
Она писала брату:
«Ты был бы очень мил, если бы приехал к нам. Если бы ты только знал, как я нуждаюсь в твоих советах. Вот я облечена титулом опекуна и предоставлена своему глубокому невежеству в отношении всего того, что касается сельского хозяйства. Поэтому я не решаюсь делать никаких распоряжений из опасения, что староста рассмеется мне прямо в лицо».
Но все же Михайловское было прекрасно! Не зря так любил его Пушкин. На клумбах распустились цветы, радуя взгляд своей короткой, но украшающей мир жизнью. Детские голоса оживили запущенные аллеи, похорошел пруд, приукрашенный лилиями, распластавшимися на тихой его воде, и стройными ярко-зелеными водорослями, окаймляющими берега его. Успокаивающе пели птицы, перепархивая с кустов на деревья.
Одну из полян Тригорского украшала огромная ель-шатер, о которой так много слышала Наталья Николаевна от поэта, она высоко поднимала в небо зеленую крону, широко разбросав вокруг стройного ствола своего роскошные длинные ветви. Она действительно заменяла шатер, и не раз Пушкин под ней, как под надежной крышей, пережидал грозы и ливни.
На взгорке, высоко разметав в голубизне неба могучие ветви, стоял тот самый дуб, о котором Пушкин писал: