— Император!
Пушкин скомкал в руке лист со стихами и уже не возобновлял чтения. Он не выносил, когда его перебивали, да и прогулки царя мимо дома поэту не нравились.
Через несколько дней раздражение Александра Сергеевича улеглось, и он снова читал свои стихи дамам, но уже в столовой, окна Наталья Николаевна предусмотрительно задернула шторами.
По этому поводу при встрече император с улыбкой спросил ее:
— А почему в ваших окнах всегда опущены шторы?
И все же Наталья Николаевна ревновала Пушкина к Россет. Умом понимала, что это женская слабость, а сердце не мирилось.
Вновь эта распря меж сердцем и разумом вспыхнула значительно позднее, когда Пушкин, зайдя в магазин на Невском, купил альбом для Александры Осиповны. Вместе с Натальей Николаевной они неожиданно пришли к ней с коротким визитом. Она вышла к ним наспех причесанная, в домашнем туалете, но, как всегда, свежая, красивая, жизнерадостная и приветливая.
— А я к вам с подарком, — сказал Александр Сергеевич и положил на стол альбом.
Она заинтересованно открыла его. На первой странице рукою Пушкина было написано: «Исторические записки А. О.***».
— Вы так хорошо рассказываете, — сказал Александр Сергеевич, — что должны писать свои записки. А вместо эпиграфа в этом альбоме я напишу вот что… — сел за стол, попросил чернила и перо. И написал, видимо, заранее сочиненные стихи:
Александра Осиповна была до слез растрогана. Крепко пожала руку Пушкину и расцеловала Наталью Николаевну.
Все встречи с Россет здесь, в Царском Селе, проходили в присутствии Натальи Николаевны. Она взвешивала каждое слово, сказанное Пушкиным Александре Осиповне. Ловила их взгляды, и ничего не было во всем этом оскорбительного для нее. Друзья, связанные взаимным пониманием. И все.
Но вот прошлое Пушкина!.. О нем страшно было думать. Как плакала и отчаивалась она, когда он, как всегда, честно рассказывал обо всем, что было до встречи с ней.
…Анна Петровна Керн. Она еще жива. Она вторично, после смерти Керна, вышла замуж за Маркова-Виноградского. Еще при жизни Пушкина она занималась переводами. Переводила Жорж Санд. Когда Пушкин женился, встречи с ней почти прекратились. Иногда он заставал ее у своих родителей, иногда у сестры, с которой она была в дружеских отношениях.
Наталья Николаевна впервые увидела Анну Петровну Керн у Ольги Сергеевны. Даже по тому необычно заинтересованному и далеко не равнодушному взгляду, которым та быстро, как умеют это делать только женщины, окинула Наталью Николаевну с ног до головы, можно было понять все: и то, чем когда-то был для нее Пушкин, и гордость, тогдашнюю и теперешнюю гордость, — поэт посвятил ей одно стихотворение, написанное любящим сердцем, и обессмертил ее, Анны Керн, имя, сделав его причастным к великому поэту!
Дома, вспоминая Керн, Наталья Николаевна мысленно повторила тот стих Пушкина: она знала его наизусть, заучивала еще до замужества, и, совершенно успокаиваясь, сказала Александру Сергеевичу:
— Ты просто в Михайловском, в своем затворничестве, отвык от женской красоты. Лицо ее простовато, особенно губы…
Пушкин ничего не ответил, только мысленно улыбнулся: ему нравилось, что жена ревнует его даже к прошлому.
Ревновала она его и к балерине Истоминой Евдокии Ильиничне, которая танцевала партию черкешенки в «Кавказской пленнице».
— Я знаю, что когда-то ты волочился за нею, — говорила Наталья Николаевна, сердито грозя пальчиком.
Ревновала к Воронцовой, которую второй раз в жизни увидела она, уже будучи замужем за Ланским. Та вначале и не поняла, что за красавица перед ней, и только потом ей сказали, что это бывшая жена Пушкина. Воронцова и в молодые-то годы была хороша не красотой, а обаянием молодости, которое горело жгучим огнем в глазах, заливало румянцем щеки, зажигало пламенным темпераментом. А теперь все ушло. Перед Натальей Николаевной сидела длинноносая, некрасивая, стареющая женщина, годы стерли привлекательность лица, унесли изящество движений и фигуры.
Она ревновала Пушкина даже к Прасковье Александровне Осиповой — помещице Тригорского, маленькой, расплывшейся пожилой женщине, верному другу поэта и его дальней родственнице: ее сестра Вындомская была замужем за двоюродным братом матери Пушкина — Ганнибалом.