Она заглянула в детскую, постояла в дверях. На одеяле, разостланном на полу, сидели Машенька и Саша. На низком табурете возле них старая, из Михайловского, няня Ульяна вязала варежки детям. Толстый Сашенька, этакий милый увалень, по словам Александра Сергеевича, — вылитый он в детстве, тянулся за клубочком шерсти, который, словно живой, уползал от него, и бормотал что-то на своем детском языке, довольно смеясь, взвизгивая пронзительно. Машенька, тоже похожая на отца, кудрявая, голубоглазая, увлеченно играла тряпичной куклой, сшитой няней.
Никто не заметил Наталью Николаевну. Она пошла в столовую.
— Ну, вот, — раздраженно сказала Екатерина, снимая папильотки и осторожно раскручивая волосы, — зачем поехал Александр Сергеевич в Михайловское, когда ты на сносях? Говорит, на десять дней! За десять дней вдохновение не придет. А если и придет — расписаться не будет времени!
— Катя! Он поэт! Мало ли какие мечты побудили его к этому! — с упреком возразила Александра.
А Наталья Николаевна, как обычно, молчала и думала о том, что волновало ее постоянно: какая же тяжкая выпала ей доля — быть женою поэта, такого поэта, как Пушкин!
Она ушла в спальню, сбросила шаль, села в кресло, на низенькую скамеечку поставила отекавшие в последнее время ноги, вспомнила его виноватое лицо, выдававшее, что он всеми помыслами был уже там, в родном Михайловском, и так верил, что именно там, как прежде в Болдине, его посетит вдохновение…
Она знала, что сразу же полетят письма с подробными рассказами о его пребывании в Михайловском. Будто сама Наталья Николаевна побывает на зеленых просторах поместья, войдет в старый дом, увидит, как сядет Пушкин за письменный стол.
И она простила его.
А Пушкин, приехав в Михайловское, переживал забытый душевный восторг. Он стал снова молодым. Бегал по аллеям, срывал недавно распустившиеся листья, зарывал в них лицо, вдыхал, наслаждаясь, аромат весны. Он прибежал на пруд, по-ребячьи поклонился ему в пояс, прошелся по шаткому мостику, прислушиваясь к знакомому скрипу старых досок, выбежал за околицу и там остановился. Сердце его билось, грудь вздымалась, глаза горели молодым азартом. Хотелось и писать и плакать. Все так же бежала в неведомое до боли и восторга знакомая с детства Сороть, в яркой зелени берегов, широко и вольно раскинулась весенняя синь неба. Старая ветряная мельница, неподалеку от озера Маленец и нижней дороги из Михайловского в Савкино, лениво, но приветливо помахивала поэту крыльями.
Потом он вернулся в усадьбу, перемахнув прямо через плетень, и замер около домика Арины Родионовны. Тихо сказал:
И она, старая няня, ожившая в его воображении, покряхтывая, торопливо спускалась с крыльца в широкой, длинной юбке, прикрытой фартуком, в темной кофте, в белом платке, повязанном под подбородком. Лицо все в морщинах, милое, родное лицо. А в глазах материнская любовь…
«Мама!» — сказал, как прежде, Пушкин. «Какая же я вам мама, Александр Сергеевич!» — ответила она с улыбкой, сердцем принимая это имя. Она действительно с детства была ему матерью. Другой ласки, другой материнской заботы он не знал.
А теперь уже никто и не ждал здесь Пушкина… В домике Арины Родионовны кто-то жил, и приезд Александра Сергеевича был для всех, так же, как для него самого, полной неожиданностью.
К вечеру предзакатное солнце косыми лучами позолотило изумрудную листву берез и осин, тронуло розовой краской их белые и темно-зеленые стволы, по аллеям, тут и там, подсветило камешки и стекляшки, и они, прежде незаметные человеческому глазу, сейчас, вспыхивая, что-то свое привносили в общую гармонию красоты. Пушкин направился в Тригорское к своему верному другу Прасковье Александровне Осиповой-Вульф.
Старый конюх предложил барину коня, но тот отказался.
Он не умел ходить медленно. Он почти бежал по изрытой дождями и колесами дороге. Остановился возле трех старых сосен, окруженных молодыми тонкостволыми сосенками.
Его охватила непонятная, легкая грусть, которая и потом пробуждалась в сердце, в последний приезд осенью того же года на похороны своей матери.
Великий поэт навечно запечатлел уголок родной земли стихами: