Прасковья Александровна встретила Пушкина на крыльце. Она стояла с книгой в руках, в черном чепце, в черном просторном платье, маленькая, располневшая. Она присматривалась к быстро подходившему Пушкину, издали не узнавая его. А когда узнала, шагнула навстречу так проворно, что он испугался: не упала бы она со ступеней, со слезами протянула ему навстречу руки вместе с книгой.
— Александр Сергеевич! Милый друг мой! Аннет! Евпраксия! Пушкин приехал! — И лицо ее ожило, помолодело.
В доме поднялся гвалт. С крыльца поспешно спустилась Анна Николаевна. Сбежала Евпраксия Николаевна, опередив сестру, и бросилась прямо в объятия Пушкина. Она в белом платье, полная, «в три обхвата», как говорил Пушкин, а за нею мчались ее дети, не понимая, в чем дело, не зная Пушкина, они просто использовали удобный случай бежать, шуметь, радоваться и кричать во все горло, понимая, что в такой момент ни маменька, ни бабушка их не остановят.
В дверях появляется сияющая, но сдержанная Мария — младшая дочь Прасковьи Осиповны.
— Как хорошо, что все вы тут! — обрадованно сказал Пушкин, до слез тронутый сердечной встречей, и любовно окинул взглядом своих друзей.
И вспомнилось:
Он в этот день успел обегать все и в Тригорском. Посидел на «онегинской» скамье, постоял возле баньки, среди лип, над Соротью.
А затем стал часто бывать и в Голубове, имении барона Вревского, за которым замужем была Евпраксия Николаевна. Он помогал им закладывать сад: копал гряды, сажал деревья и цветы, рыл пруд.
Так началось пребывание в Михайловском. Он понемногу писал.
А когда не писалось, бродил по Михайловскому и вспоминал…
9 августа 1824 года. Он приехал сюда с верным дядькой своим Никитой. Родители вскоре уехали, и он остался один. Выбрал комнату себе окнами во двор, на юг, чтобы солнце, которое он боготворил, освещало его стол, рукописи, портрет Байрона на стене и ласкало его самого.
В начале ссылки его охватило привычное с детства чувство бешенства. Он видел, как шпионил за ним священник Ларион Воронецкий, как насторожилась семья: родители, брат, сестра.
Потом он затих. Пригляделся и полюбил аллеи Михайловского, темные стволы деревьев, верхушками, казалось, упиравшиеся в небо, они разговаривали с ним на языке позолоченных осенью листьев. Полюбил неторопливый бег Сороти и зеркальную гладь прудов. И понял, что здесь, только здесь он может по-настоящему писать.
Его стали интересовать простые люди, окружавшие его. В Михайловском было всего 17 душ крепостных. Он бывал на крестьянских свадьбах, с удовольствием проводил время в людской, посещал ярмарки, крестил деревенских ребятишек.
Ему полюбилась балалайка, даже научился играть на этом с виду нехитром инструменте.
В начале декабря 1824 года он писал Д. М. Шварцу:
«Вечером слушаю сказки моей няни, оригинала няни Татьяны».
«Тогда я узнал тайну русского сердца, тайну русской речи, — говорил Пушкин Наталье Николаевне, вспоминая годы изгнания. — И теперь все это стало неповторимо моим. Нет, ничто не проходит зря».
Александр Сергеевич страстно любил живопись. Этот род искусства для Натальи Николаевны вначале был далеким, но постоянное посещение выставок, знакомство с художниками сформировали вкус, заинтересовали ее, а потом она полюбила живопись, стала разбираться в ней.
Теперь ей вспомнилось, как однажды осенью они с Пушкиным посетили выставку в Академии художеств. Инспектор академии Крутов представил им молодого художника Айвазовского, получившего тогда золотую медаль. Ей понравились его картины: «Облака с Ораниенбаумского берега» и «Группа чухонцев». Обе эти картины и сейчас любила она — столько было в них настроения, так ласкали глаз удивительные сочетания красок! Не забылось и то, какое впечатление произвела она на художника. Он глядел на нее молча, не отрывая глаз, и потом писал в своих воспоминаниях:
«Помню, в чем была красавица жена, на ней было изящное платье, бархатный черный корсаж с переплетенными черными тесемками, а на голове большая палевая соломенная шляпа. На руках у нее были длинные белые перчатки».