— Точно — да, но иначе, чем мы. Их мысли — это образы и эмоции, причём их чувства куда сильнее человеческих. Они неистовые, необузданные. Мало кто из людей умеет так любить и так ненавидеть, как звери и птицы! Все мы когда-то жили в телах животных. Память в нас ещё жива. Мы можем вспомнить, если пожелаем.
— Ну уж, — усомнился я. — Прости, я не верю в реинкарнацию.
— Правда? — её вид был предельно серьёзен. — А я не просто верю. Я это знаю.
Её упрямство мне не раз пришлось изведать на себе. Я не хотел ссоры и решил не разубеждать её. Но серьёзное личико с ярко-синими глазами в обрамлении рыжих вьющихся волос и слова: «Я не просто верю, я знаю…» долго ещё преследовали меня во сне и наяву.
***
— Почему я так часто застаю тебя плачущей? — в другой раз спросил я, заметив её покрасневшие глаза. — Кто тебя обижает?
— Мне просто бывает страшно.
— Отчего?
— А ты разве не боишься?
— Мне нечего бояться.
— Неужели? Ты находишься на крошечном шарике, летящем в пустом пространстве неизвестно куда вместе с галактикой, содержащей тысячи других планет и звёзд, и тебе не страшно? Мы даже ничем не защищены от этой огромной пустоты. Она начинается от наших ног и уходит в бесконечность. А мы копим разную труху, желаем определённости… Откуда ей взяться? Просто маленькая пылинка движется в нескончаемом океане по прихоти волн, а мы лишь атомные частички, составляющие пылинку. Вот наши грехи, амбиции и великие достижения. И мы полагаем, Богу интересно на всё это смотреть? Даже если бы он взял микроскоп, он бы всего этого не заметил.
— У тебя сегодня жуткий наплыв пессимизма. Почему?
— Наверное, взрослею, — грустно отшутилась она.
— Не надо, — я крепко обнял её, — не надо взрослеть таким образом! Лучше я буду взрослым и сильным, буду защищать тебя от этой пустоты, оберегать от грустных и страшных мыслей! Только не становись, как я! Не начинай ненавидеть то, что прежде любила.
— Я не умею ненавидеть, — она в свою очередь обняла меня крепко-крепко и прижалась к груди тёплой щекой, словно желая раствориться внутри моего сердца. — Но я боюсь одиночества. Знаешь, — тут она посмотрела вверх в мои глаза из-под своих длинных ресниц, и меня поразил её недетский взгляд, — миллионы лет подряд быть одной и постоянно терять, кого любишь, очень трудно. Всегда помнить тех, кого потеряла, встречать их снова, но уже заранее знать, какой острой будет боль нового расставания! И понимать, что конца этому не настанет никогда. Это вечное проклятие. Я не имею понятия, вращаемся мы по кругу или спирали, но я знаю, что вечная жизнь — отнюдь не благо. Скорее, наоборот.
Я задумался. Она чего-то ждала от меня. Понимания? Да, наверное. Но я не мог понять её страхов, вернее, не был уверен, что понял правильно.
— Прости, я не могу осознать до конца смысла твоих слов, — честно признался я. - Но, думаю, со мной однажды тоже случалось нечто подобное. В тринадцать лет я прочёл рассказ о человеке, навлекшем на себя гнев богов своей неправедной жизнью. Я могу что-то спутать в деталях, но суть такова. Боги прокляли человека и с тех пор, куда бы он ни шёл, его всё время преследовал висящий над головой отточенный меч на тонкой ниточке. Человек, в конце концов, сошёл с ума. Он не мог ни есть, ни спать, потому что над ним постоянно нависал стальной клинок, напоминая о смерти, которая может прийти в любую секунду, стоит только нити порваться. Прочтя эту историю, я вдруг с ужасом осознал, что мы ничем не отличаемся от персонажа рассказа, хотя и не видим висящих над нами мечей и потому не задумываемся о смерти до самого конца. Воображение у подростков сильно развито, и я так ясно вдруг представил себе свой собственный меч… И тогда, как тот человек из притчи, я перестал есть и спать, интересоваться учёбой и играми с ровесниками. Мама повела меня ко врачу, и доктор прописал успокоительные капли. Потом — сильнодействующие таблетки. Ничего не помогало, потому что ни врач, ни мама не знали моей тайны. Проходили недели, месяцы. Я таял на глазах. Наконец, случилось неизбежное. Я не выдержал и рассказал о мече отцу. Тот здорово надрал меня ремнём, прямо как в детстве, решив, наверное, что в данном случае — это лучшее лекарство, а затем передал мою «исповедь», приукрасив её дополнительными подробностями, матери, обвинив её, что она воспитала не мужика, а красну девицу, забивающую себе голову глупостями, почёрпнутыми из идиотских книг. Мать долго плакала, а потом договорилась с терапевтом из поликлиники, и меня положили на дневной стационар, где четыре недели подряд кололи ужасно жгучими уколами. Я выздоровел. И даже привык не думать о мече. Меня отучили видеть его. Как сказал врач: «Вернули ребёнка к норме». Однако в глубине души я до сих пор знаю, что меч никуда не делся. Я могу не думать о нём, но он по-прежнему висит над моей головой и ждёт своего часа. Думаю то, что чувствуешь ты, твой страх пустоты и одиночества, очень похож на мой.