Стой! Откуда взялись эти старые рогожки? Где пол? Где паркет? Паркет из разноцветного дуба с павлинами и леопардами!..
— Эй, Тамара! Куда полы подевались?
— Все ему отдала!.. Все! Пусть забирает. И еще кооператив куплю, уже договорилась… — простонала Тамара. — Надоело… Я потеряла вкус к подобной любви…
— Какой еще вкус? — не поняла Маруся.
Она посмотрела: полное запустение! Где персидский ковер, тканный из золота и серебра? Где малахитовый столик, а на нем серебряная шкатулочка с перегородочками, обложенная бесценными синими камушками? Ой, зеркало! Нет зеркала… Двух зеркал! Одно в золотом обруче, круглое, в нем по утрам, с полдевятого до одиннадцати, плескалось солнце, и другое, на крючьях в виде львиных клыков… А еще шкаф. Невысокий, трехстворчатый, верх стеклянный, с нарисованными дымчатыми кренделями и капустными листьями и как будто выжженным белым огнем, на полочках золоченые рюмашечки с наперсточек, внизу три выпуклых деревянных пуза с разводами в виде крутых женских бедер. Карельская береза. Рядом стояли часы с курантами, с качающейся медной тарелкой, длинные, как человек…
— Нечего пялиться, — подала голос Тамара.
Один только фарфоровый китаец кивал с подоконника. В стекло бились старые усталые мухи.
— Ты бы ему еще кусок стены подарила! Вкус она потеряла!..
Тамара тяжело вздохнула:
— Маруся, ты знаешь, что такое ревность?..
— Ну что?
— Крыса между ребрами…
— А то ты, Тамара, не знала — все они кобели… Скидывай халат!
Тамара прошаркала в спальню. Маруся за ней.
— Я приезжаю с гастролей… Весь мир мой! В Мадриде толпу перед театром разгоняли быками. В Париже — конями. А в Стамбуле — львами. Меня закидали бриллиантовыми кольцами. Приходили за кулисы смотреть, не накладные ли у меня бедра. А один испанский цыган, богатый, как сто китайцев, встал передо мной на колено, взял мою ножку, обутую в сапожок со шпорами, и водрузил себе на плешивую башку. Одних вееров я привезла сорок семь коробок… И что я нахожу? — Тамара растелешилась и легла на широкую, мурлыкнувшую под ней койку. — Я нахожу эту блядь из кукольного театра. Петрушечницу! Первую городскую проститутку! Шпильки ее тут, волосы, за диваном лифчик валяется!..
— Кобель… — вздохнула Маруся и закатала рукава.
Эти кипенно — белые, алебастровые, ослепительные, скользкие, ускользающие, выскальзывающие ляжки, эти мягкие, словно талое маслице, локотки, эти розовые, наивные, глупенькие, как молочные поросятки, груди, эти круглые, пологие, широкие, полные, белые — белые, словно насквозь белые, плечи, эти ладошки, как оладушки, эти сонные, вылепленные из мягонького бело — желтого фарфора пальчики с узенькими, к концу суживающимися, с вогнутыми, как у курицы, розовыми ноготками, эту шею, белую, толстую, но длинную, без единой морщины, гладенькую, сотканную из нежной белой верблюжьей шерсти, предстояло плющить Марусе своими худыми, высохшими, с твердыми синими жилами, изъеденными хлоркой, щелоком, холодной водой сильными пальцами…
Она утопила их Тамаре в живот, как в снег, и дала легкую затрещину аппендициту. Мысок с воткнутыми, словно в белую глину, паховыми волосками прикрыла простынкой.
— А ты похудала, Тамара, истаяла, — сказала Маруся.
— Посадили на яблочное пюре и воду. Через три дня сунули помидор. Разве я могу петь на основании помидора?..
Маруся посмотрела на выкручивающееся, выщелкивающееся под пальцами сальцо и согласилась:
— Да, сил тебе много надо…
И она начала перебирать кожу мелкими — мелкими складочками.
— В управлении культуры зависть и интриги, интриги и зависть, — простонала Тамара. — «Я привыкла иметь дело с интеллигентными…» Это она сказала мне!! Маруся, эта… из пединститута! Как она могла?! Как она посмела так сказать?!
— Да что сказала — то? — не поняла Маруся.
— Неинтеллигентная!
— Ну — у, это еще не жопин внук!.. — протянула Маруся. — Делов — то! Показала бы ей кукиш в кармане…
— Я!.. Я — Золотая Чио — Чио — Сан! Я — Платиновая Норма! Кто берет мои верхние ноты?
— Кто? — насторожилась Маруся.
— Никто!
Маруся подумала, что Оля и громче провизжит, но вслух ничего не сказала.