Николай стоял в отдалении, готовый помочь хоть чем-то в любую секунду. Прошло три месяца с тех страшных событий, о которых он пытался забыть. Вовчика так и не нашли. Да и не искали. Рита Васильевна поправилась и вернулась домой. Но вскоре ее определили в психушку. О Никите Васильевиче Николай никому ничего не сказал. И он исчез, уехал из города. Жена Никлая свято верила, что их доченька просто пряталась в шкафу.
–Представляешь, какой кошмарный сон,– иногда вспоминала она.– Мне даже стыдно, что я тебе тогда набрала. Такую чушь несла. А эта хитрюга в шкафу спряталась и заснула. Дурой себя чувствую. И ты по городу носился, как в жопу раненый. А она в шкафу была. Вот же точно мышуля,– и она весело хихикала.
Николай и сам иногда хотел в это верить. И только клочок бумаги с заклинанием, спрятанный в потайном кармашке кошелька напоминал ему, что все это было наяву. Иногда он доставал заклинание, вертел в руках, желая сжечь. И всякий раз бережно клал на место. Нет, он не жалел о том, что сделал. Педофил заслуживал гораздо более мучительной смерти. И если бы это случилось вновь, он, не раздумывая поступил бы так же. Просто этот листок напоминал ему о том дне. И о том, что Ми умерла тогда. Он не мог избавиться от ощущения, что вместо их дочки в кроватку каждую ночь ложиться искусная подделка. Копия без души. И это ощущение душило его. Не давало жить. Именно поэтому он хотел сжечь заклинание. Потертый листок бумаги, обитающий в кармане его кошелька, не давал Николаю шанса забыть. А в такой ситуации нет большего счастья, чем забвение. Так чувствует себя курица, которая знает, что завтра ее подадут к столу и хочет забыть об этом. Но страх, что его Ми снова исчезнет, был гораздо сильнее. А листок – залогом того, что ее всегда можно вернуть.
Вечером, когда все разошлись, в маленькой хрущевке остались четверо: Женя – муж покойной и его маленькие дочки и Николай. Дети мирно посапывали в своей комнате. Им очень тяжело дался сегодняшний день, и они спали мертвым сном, позабыв ненадолго о том, что их мамы больше нет. Николай и Женя сидели на кухне, и пили водку.
– Коль, мне сейчас так больно. Я ведь люблю ее,– заплетающимся языком сказал Женя.– А она ушла. Так рано. Всего 38 лет. Будь проклят этот чертов тромб. Врачи сказали: он и через 20ть лет мог оторваться. Она бы еще 20ть лет прожила. Чувствуешь разницу,– Женя горестно усмехнулся.– А теперь у меня две дочки на руках и никого больше. Ее родителей уже нет. И мои тоже… сам знаешь. Один за другим ушли. Я ведь теперь и работать должен и их воспитывать. А я не могу. Даже пальцем пошевелить не могу, так больно.
– Тебе нужно жить ради дочек. Мы тебе поможем. Жена с мелкими посидит, когда надо будет. Да и я тоже. Помни, ты не один. Со временем все наладиться,– пытался успокоить друга Николай.
– Да. Конечно,– как-то странно ответил Женя.– Ты наливай пока. Я ща,– он встал из-за стола и, пошатываясь, побрел в сторону туалета.
Николай налил в пустые рюмки водки до краев и стал разглядывать не хитрое убранство Жениной кухни. Дешевая мебель, старая посуда. Паутина в углу на потолке. Занавеска, пожелтевшая от осевшего на нее жира готовящейся еды. Все как у многих. Обычная кухня. И тут Николая стало одолевать непонятное беспокойство. Женя слишком долго не возвращался. Николай встал и пошел к туалету. Дернул ручку. Дверь открылась. Туалет был пуст. Он с минуту тупо смотрел на белоснежный унитаз, красующийся в углу. Незадолго до смерти, Женина жена отдраила его до блеска. Будто чувствовала, что в доме будет много гостей.
– С кухней не успела,– скорбно подумал Женя.
Сообразив, что Женя в туалете не появится, Николай, пошатываясь, побрел к нему в спальню. Когда он открыл дверь, его друг сидел на кровати и вертел в руках пистолет. Николай остановился на входе и замер.
– Ты чего это?– пересохшими губами прошептал он.
Женя приставил дуло к виску. Николай в два прыжка оказался возле друга и ударил его по руке. Прозвучал выстрел. Пуля, никого не задев, ушла в потолок, а пистолет с грохотом упал на пол. Николай со всей дури влепил Жене оплеуху.