Сильнее раздвинула коленки, подалась низом живота навстречу этой несущей удовольствие руке.
– Черт, ну почему ты не в чулках…
В серых мужских глазах плескалось недовольство.
Боже, но это ведь не эротический сон… Пальцы большого босса у меня между ног – взрывающий мозг кошмар реальности.
Как я могла такое допустить?!
– Владислав Юрьевич, что вы делаете?!
– Ничего такого, чего бы ты сама не хотела.
– Но я спала.
– Только вначале, а когда просила меня ещё, уже была в сознании.
– Но я больна или пьяна…
– Разве это повод отказывать женщине в ее просьбах? – откровенно потешался над моими слабостями Никитин.
– То есть вы считаете, что сейчас вели себя как джентльмен?
Он, разозленный, махнул рукой. Складка между широких темных бровей стала еще больше.
– Я к джентльменам не имею никакого отношения. Просто слегка воспользовался ситуацией.
– Вы так спокойно об этом говорите? – возмущение бушевало холодной вьюгой внутри.
– А что мне теперь, лить слезы и просить прощения? – в свинцовой серости глаз явственно читалось упрямство.
Конечно, большой босс не привык просить прощения.
– Для начала, уберите руку из-под моей юбки.
Криво усмехнулся, но пальцы убрал.
– Неужели ты не чувствовала в соке алкоголь? – почему-то злился Никитин.
– Нет, только заметила, что сок горчит.
Только навивная глупая девочка думала, горечь вызвана пониманием: мне стыдно осознавать, что мне приятны гендиректорские поцелуи.
– У меня такое ощущение иногда возникает, что ты воспитывалась в монастыре. Эти обороты речи девятнадцатого века.
Нет, всего лишь в хрустальном замке, но об этом не стала говорить вслух.
– Никому не нужные непонятные принципы.
– Человеку беспринципному трудно понять принципы других людей.
Серые глаза стали свинцовыми грозовыми тучами.
– Девочка, ты забываешься, – откровенно злился Вячеслав Юрьевич, – Что ты обо мне знаешь? Кто ты такая, чтобы так говорить? Праведница, которой самой не терпится раздвинуть ноги, но она слишком закомплексованная и зажатая, чтобы себе это позволить?
Злость лишающей разума пьянящей волной хлынула в организм.
– Владислав Юрьевич, – зашипела в ответ я, – вы правы, я очень мало вас знаю. Но и то, что вы успели показать, достаточно для понимания, какой вы человек. Прекратите меня хватать и целовать, когда вам вздумается. Вы ведете себя не как взрослый бизнесмен, а как озабоченный подросток. Пожалуй, хуже. Как старый ловелас, который хочет напомнить себе и другим, что есть ещё порох в пороховницах. Сначала меня целуете, потом партнерских шлюх. Потом снова меня. Это неприятно, противно, в конце концов.
Свинцовые тучи вот-вот разразятся молниями.
Машина остановилась в моем дворе.
– Всё сказала?
Наверное, даже много чего лишнего успела наговорить.
– Можешь идти, – холодно отчеканил Никитин.
– До свиданья, Владислав Юрьевич, – предельно вежливо ответила я.
Просто обжёг глазами.
– Вали.
Ну вот и попрощались, вот и славненько. Почему-то только реветь хочется.
***
– Дочка, только прошу тебя, давай без слез. Улыбайся, будь жизнерадостной. Папе и так очень тяжело.
– Мам, а знаю, просто слезы сами наворачиваются.
Последнее время стала очень чувствительной, во всех смыслах этого слова. В некоторых местах совсем не к месту чувствительной.
– Девочка моя, я понимаю, но прошу, держи себя в руках. Состояние папы вроде бы стабилизировалось. Сейчас очень важно, чтобы он испытывал положительные эмоции.
Родительница открыла дверь, и мы, нацепив на лица фальшиво жизнерадостные улыбки, вошли внутрь.
– Папочка, я безумно рада тебя видеть, – как и договаривались, напоказ радостно воскликнула я.
Сердце болезненно сжалось в груди… Отец похудел, постарел на целый десяток лет, его совсем седые волосы поредели, а морщины на умном лице прорезались глубокими бороздами. Папа, несмотря на солидный возраст, всегда был таким представительным мужчиной, что окружающие невольно затихали, стараясь прислушиваться к его словам. Представительным, умным, добрым, умеющим сразу расположить к себе. Казалось, не было ни одного вопроса, на который папа не знал бы ответа.