– Папа, кого нужно позвать. Врача?!
Родитель отрицательно покачал головой. Снова принялся писать, мама заглядывала через мое плечо, пытаясь расшифровать появляющиеся знаки.
– Пап, не могу понять.
Отец раздраженно отбросил ручку. Снова жуткое, царапающее душу мычание.
– Папа, папочка, успокойся… Потом скажешь или напишешь, когда руки начнут лучше работать, – по щекам катились слезы, а ведь мама не велела плакать. Только унять эти слезы жалости очень трудно, даже невозможно.
Отец не хотел успокаиваться. Раздраженно махал работающей левой рукой, все пытался что-то до нас донести. На лбу выступила испарина, он весь покраснел, затрясся, стал тяжело дышать.
– Саша, Сашенька, не надо так нервничать, – в материнском голосе послышались истерические нотки.
Мычание стало более громким и настойчивым.
– Дочка, быстрее позови врача.
Выбежала в коридор реабилитационного центра… Я где-то видела медицинский пост. Вроде бы на входе сидела улыбчивая девушка в белом халате. Бросилась туда. На посту никого не было.
– Эй… есть тут кто-нибудь?! – кричали в пустоту мои губы. – Куда вы, черт возьми, подевались?! Где все?! – откровенно истерила я. – С папой что-то странное творится.
– Иду-иду, секунду, – прибежала запыхавшаяся, сейчас не улыбающаяся медсестра.
– Кайданову Александру Николаевичу плохо. Он не может успокоиться… Прошу вас, пожалуйста, вызовите врача.
– Тихо, спокойно, не нужно так кричать. Сейчас позвоню Михаилу Анатольевичу.
Боже, просила я, пожалуйста, помоги ему. Папа самый лучший мужчина на свете. Таких больше не бывает… Может, поэтому за 23 года я так и не смогла толком влюбиться. Не встретила никого лучше, даже отдаленно на него похожего. Боже, помоги ему...
Вскоре появился высокий усатый доктор.
– Помогите, Кайданову Александру Николаевичу плохо. Он задыхается.
Врач вместе с медсестрой побежали в папину палату, засуетились вокруг отца с какими-то приборами.
Нас попросили подождать в коридоре. Мы сидели с мамой, обнявшись, говорить не могли, сразу захлестывала паника, просто, пытаясь выразить свою поддержку, ласково гладили друг друга по волосам.
– Дочка, я так устала. Больше не могу... – вдруг тихонько завыла мама. – Я очень плохая, но меня тошнит уже от этих больничных стен, от постоянного ожидания чуда, и понимания, что чуда не случится. Саша никогда не восстановится.
– Восстановится, мама, восстановится, – шептали утешающе мои губы, хотя самой мне тоже не верилось в чудеса.
– Я схожу с ума, схожу с ума! – продолжала плакать мама. – Ну, не могу больше, не выдерживаю! Какой-то части меня хочется, чтобы он умер….
– Мама! – ее слова показались кощунственными.
Родительница в страхе закрыла рот и еще сильнее зарыдала.
– Боже, прости меня, но я не справляюсь, дочка. Эти постоянные больничные палаты, запах лекарств… Это мычание.
Сердце сжималось в груди, противный холодок вымораживал внутренности.
– Мама, хочешь, я возьму на работе отпуск.
Какой отпуск, ведь только устроилась…. Владислав Юрьевич и Владимир Львович будут в бешенстве.
– Сменю тебя, ты отдохнешь немного.
Мама продолжала плакать:
– Нет-нет, не надо. Не хочу, чтобы еще и ты окуналась в это беспросветное отчаянье. Я справлюсь, смогу. Это мой долг, долг перед отцом. Он ведь столько для меня, для нас сделал.
Придирчивым внимательным взглядом посмотрела на маму, ей ведь тоже нелегко дались эти невзгоды: болезнь отца, грозящая перспектива потерять наш любимый дом и вообще остаться без средств к существованию. Под красивыми зелеными глазами залегли темные круги, она похудела, подурнела, перестала за собой следить. Мама тоже превратилась в тень былой прекрасной женщины, когда-то находившейся в топе рейтинга самых красивых жен политиков России. Это она, а не я, Елена Прекрасная. Сжимающая болью сердце поправочка: когда-то была Еленой Прекрасной. Тяжело оставаться прекрасной, когда тебя снедает тревога за близких людей и свое будущее.