Надо сказать, что мне всегда «везло» оказываться в самой гуще бомбежки, и действительно везло — ведь я остался цел, и меня даже не ранило.
Мне особенно запомнилась одна ночная, весьма интенсивная бомбежка. Подвесив «люстры», самолеты волна за волной шли на мост и освобождались от смертоносного груза. Было светло как днем, и от солнечного освещения отличало только наличие резких теней и контрастный переход от света к тени без полутонов. Тяжело ухали бомбы, но куда они летят, понять было невозможно. Днем почти всегда можно увидеть падающую бомбу и даже сориентироваться, в каком направлении следует искать убежище. (Впрочем это только если бомбит один самолет одиночными бомбами.) Я забрался в трубу под железнодорожной насыпью, и, хотя сверху был надежно защищен от осколков и падающих камней, убежище мое было далеко не безопасным. Если бы бомба разорвалась в створе трубы, меня бы «продуло» и я не написал бы этих строк. Когда днем нас привезли к мосту, я увидел множество воронок около трубы и разрушенную насыпь и был удивлен, что остался цел.
Замечу, что при ночной бомбежке дорога на тот свет, вся в оспинах воронок от бомб, подсвеченная «люстрами», выглядит ничуть не привлекательнее, чем при дневном освещении.
Вспоминается такой интересный факт. Метрах в двухстах от этого моста у полотна железной дороги стоял домик путевого обходчика. У него была маленькая беспородная собачонка о трех лапах. Четвертую она потеряла при бомбежке моста. Эта собачонка обладала превосходным слухом и сигнализировала о появлении американских самолетов еще до начала воя сирен противовоздушной обороны. Делала она это так: садилась, повернув голову в направлении, откуда шли самолеты, и начинала тявкать как-то по-особенному и жалобно подвывать. Если летели истребители, собачонка оставалась на месте. Если же приближались бомбардировщики — стремглав срывалась с места и убегала куда-то, надо полагать, подальше от моста. Дело в том, что истребители никогда не бомбили мост, а бомбардировщики его бомбили неоднократно, и в один из их налетов собачонка и потеряла одну лапу. На большом расстоянии она прекрасно различала по реву моторов, какие летят самолеты: истребители или бомбардировщики. Сирены же своим воем только извещали о появлении самолетов, не указывая тип их.
Теперь мы обосновались в небольшом городке, расположенном между высоких гор в ущелье, ведущем в Австрию. Оттуда нас возили на работы в разные места поблизости. Чаще всего на станцию Карния.
Местность, как и большая часть Италии, живописная. Сама станция (по нашим меркам — разъезд) расположена у подножия покрытой густым сосновым лесом горы, на вершине которой даже летом покоилась снеговая шапка. С другой стороны в низине извивалась небольшая горная речушка, за которой поднималась тоже покрытая лесом гора, а по ее склону, обращенному в сторону ущелья, тянулась к вершине зигзагами вырубленная в скале дорога (Помнится, что я насчитал тогда восемнадцать изгибов). Дорога эта была, как говорили, построена в Первую мировую войну, а может быть, и раньше, для того, чтобы поднять на вершину горы пушки и перекрыть единственный путь по ущелью. У подножия горы приютилось небольшое селение. С запада тоже поднималась высокая, с крутым склоном гора. С южной стороны станции открывался вид на долину, ведущую к равнинной части Северной Италии.
Однажды чудесным солнечным днем мы работали на станции Карния, ремонтируя железную дорогу. В клубах пара, шипя и постукивая на стыках, подошел паровоз, тянущий длинную вереницу товарных вагонов. Состав остановился, двери вагонов открылись, и лазурное итальянское небо огласилось… русским матом!
По сходням, спущенным из дверей вагонов, стали выводить лошадей, выкатывать телеги казаки, одетые в казацкую, румынскую или еще какую-то форму, а некоторые и в гражданской одежонке, вооруженные винтовкой русской, или румынской, или берданкой, или двустволкой. Появились визгливо голосящие бабы.
«Опять проклятые горы, — услышал я. — Где ж наше степное приволье?» Казаки, кажется донцы, прибыли сюда на относительно постоянное жительство. Разместили их по селам, причем, они поселились в домах местных жителей, а кто-то в надворных постройках, таких, говорили, было немного, или в палатках — таких было совсем мало. Итальянские селения они переименовали в более привычные для себя станицы со своими названиями.