Почему-то от этих слов стало грустно. Я помнила Игоря смутно — высокий, серьёзный, всегда чуть в стороне от нашей детской возни. Два года назад, когда Нечаевы приезжали последний раз, он смотрел на меня как-то странно. Я тогда ещё подумала, что, наверное, выросла и он перестал видеть во мне надоедливую девчонку. А потом он уехал раньше всех, и больше в деревню не приезжал.
— Анечка, — мама взяла меня за руку. — Ты там... Если что-то не так, если тебе плохо, ты сразу звони, слышишь? Папа приедет за тобой в любое время. Учёба — это хорошо, но ты нам дороже всего на свете.
— Я знаю, мам.
Около девяти утра я услышала шум машины. Сердце ухнуло вниз. Я выглянула в окно — во двор въезжала тёмно-синяя "Тойота" Нечаевых.
Из машины первым выскочил Пашка. Темные волосы растрепались, на лице широкая улыбка.
— Анька! Ты готова? Город заждался тебя!
Я улыбнулась сквозь подступившие слёзы. Паша всегда умел разрядить обстановку.
Михаил Васильевич вышел из машины степенно, поправил рубашку и направился к отцу. Они обнялись, хлопнув друг друга по спине — так обнимаются мужчины, которые многое прошли вместе.
Екатерина Олеговна вышла последней. Высокая, стройная, в светлом брючном костюме, с аккуратной укладкой.
— Нина Петровна, здравствуйте, — она протянула маме руку. — Как вы?
— Здравствуйте, Екатерина Олеговна, — мама смущённо вытерла руки о фартук. — Проходите, пожалуйста, я чай приготовила, пирожков...
— Спасибо, мы уже завтракали. Нам ещё в город ехать, так что, пожалуй, не будем задерживаться.
В её голосе прозвучало что-то такое... Я не могла понять что, но стало неловко. Словно мы отнимаем у неё время.
Мужчины начали грузить в машину мои вещи. Чемодан с одеждой, коробка с книгами и тетрадями, небольшая сумка с косметикой. Всё моё имущество поместилось в багажник.
А потом началось то, что меня смутило больше всего.
Мама и папа начали выносить еду. Много еды. Трёхлитровые банки с вареньем, компотами, огурцами, помидорами. Мешок картошки. Мешок лука. Копчёное сало, завёрнутое в марлю. Домашняя тушёнка в банках. Сушёные грибы. Мёд. Пирожки в контейнерах. Блины. Сметана в банке. Творог.
— Пётр Иванович, это всё... для Ани? — Екатерина Олеговна смотрела на растущую гору продуктов с нескрываемым изумлением.
— Это вам, — твёрдо сказал отец. — Чтобы вам не в тягость было девчонку кормить. Она не привередливая, но я хочу быть уверен, что вы не останетесь в убытке.
Я застыла. Мне было жутко стыдно и больно. Словно мы выпрашиваем милостыню. Словно платим за моё проживание продуктами, потому что денег у нас нет.
— Да что ты, Петя! — Михаил Васильевич хлопнул отца по плечу. — Какой убыток? Она нам как родная!
— Тем не менее, — отец упрямо продолжал грузить банки в машину. — Я отвечаю за свою дочь. И хочу, чтобы вы знали — мы не просим милостыню. Мы благодарны вам, но не хотим быть обузой.
Екатерина Олеговна натянуто улыбнулась:
— Конечно, Пётр Иванович. Мы всё понимаем.
Но я видела её взгляд. В нём было что-то неприятное. Превосходство? Жалость? Раздражение? Я не могла понять, но от этого взгляда захотелось провалиться сквозь землю.
Когда всё было погружено, мы встали во дворе — две семьи, такие разные. Отец положил мне руки на плечи и заглянул в глаза:
— Учись хорошо. Слушайся Михаила Васильевича и Екатерину Олеговну. Не стесняйся просить о помощи, если что. И звони нам. Каждый день.
— Хорошо, пап.
— И помни, — его голос стал жёстче, — если что-то не так, я приеду и заберу тебя. Сразу. Понятно?
Я кивнула, чувствуя, как слёзы подступают к горлу.
Мама обняла меня так крепко, что стало трудно дышать.
— Моя девочка... Моя умница... — она целовала меня в макушку, в щёки, гладила по волосам. — Ты там береги себя, слышишь? Не простужайся, ешь хорошо, не сиди над книгами до ночи...
— Мам, не волнуйся, — я сама еле сдерживала слёзы.
Михаил Васильевич торжественно произнёс, глядя отцу в глаза:
— Петя, Нина, даю вам слово — Аня будет под нашим присмотром. Мы позаботимся о ней как о родной дочери. Она будет сыта, обута, одета. Будет учиться и ни в чём не нуждаться. Это моё слово.