— Прекрати! — я оттолкнула его, но он схватил мои запястья. Крепко. Больно. — Отпусти меня!
— Сколько? — его голос стал тише, но от этого ещё страшнее. — Сколько он тебе платит? Тысяч десять? Двадцать? Или он просто квартирой расплачивается?
— Ты не понимаешь, — я дёргалась, пытаясь вырваться, но его пальцы только сильнее сжимались вокруг моих запястий. — Ты вообще ничего не понимаешь!
— Понимаю! — он развернул меня и прижал к стене. Холодная, шершавая штукатурка царапнула спину даже через куртку. — Я прекрасно всё понимаю. Ты продаёшься. Может, я тебя недооценил? Думал, ты такая тихая, скромная, а на самом деле...
— Заткнись! — я кричала сквозь слёзы, которые больше не могла сдерживать. — Заткнись, заткнись, заткнись! Ты не имеешь права!
— Имею, — он навис надо мной, и в его глазах горело что-то безумное. — Имею полное право. Ты живёшь в доме моих родителей. Ешь их еду. Пользуешься их добротой. А потом находишь себе спонсора и...
— Я ничего не ем! — голос сорвался на истерический вопль. — Я уже неделю почти не ем, потому что боюсь выйти из комнаты! Потому что боюсь встретить тебя или твою мать, которая смотрит на меня, как на грязь! Я просыпаюсь в пять утра и ухожу из дома, чтобы не столкнуться с вами! Я возвращаюсь поздно вечером, когда все уже спят! Я живу в вашем доме, как крыса, которая прячется по углам!
Он молчал. Смотрел на меня, и что-то промелькнуло в его глазах — то ли удивление, то ли... Но я уже не могла остановиться. Всё, что копилось внутри неделями, прорвалось наружу.
— А Андрей Сергеевич — единственный человек, который отнёсся ко мне по-человечески! Он предложил мне квартиру его дочери, которая уехала за границу, просто чтобы там кто-то жил! Я буду платить коммуналку, и это всё! Но ты, конечно, не можешь в это поверить, потому что для тебя все вокруг продажные, все вокруг...
— Сколько ты стоишь? — он перебил меня, и в его голосе была какая-то отчаянная злость. — Сколько? Я заплачу больше. Гораздо больше.
Я замерла. Уставилась на него, не веря услышанному.
— Что?
— Ты слышала, — он прижал меня сильнее, его лицо было в миллиметрах от моего, его дыхание обжигало кожу. — Сколько он тебе платит? Десять? Двадцать? Тридцать? Назови цену. Я заплачу вдвое больше.
— Ты... — у меня перехватило дыхание. — Ты о чём?
— Спи со мной, — его голос был хриплым, низким, каким-то надломленным. — Спи со мной, а не с этим стариком. Я молодой. Я богатый. Я дам тебе всё, что хочешь. Квартиру получше. Деньги. Одежду. Всё, что угодно. Только не с ним. Не с ним, слышишь?
Слёзы потекли по щекам. Горячие, солёные, они жгли кожу. Я смотрела на него — на его красивое, искажённое яростью и чем-то ещё лицо — и не узнавала. Или узнавала как раз слишком хорошо.
— Ты чудовище, — выдохнула я, и голос прозвучал чужим, ломким, как надтреснутое стекло. — Ты настоящее чудовище.
Что-то изменилось. Я видела, как это произошло — как будто кто-то выключил свет в его глазах. Игорь замер. Его пальцы, сжимавшие мои запястья, разжались. Он отшатнулся, словно я его ударила.
Смотрел на свои руки. Потом на меня. На моё лицо, на слёзы, на красные следы на запястьях там, где он держал меня.
— Аня, — прохрипел он. — Я...
Но я уже не слушала. Не могла. Не хотела. Я рванула к лестнице, спотыкаясь, почти падая на ступеньках. Бежала вниз, прочь от него, прочь от его слов, которые въелись в кожу, как кислота.
"Сколько ты стоишь?"
"Спи со мной."
"Я заплачу больше."
Я вылетела из подъезда не соображая, как вообще открыла дверь.
А в тёмном подъезде, Игорь медленно сползал по стене. Опускался всё ниже и ниже, пока не оказался на холодном бетонном полу.
Что он наделал?
Руки дрожали. Перед глазами стояло её лицо — бледное, мокрое от слёз, искажённое болью. Её голос: "Ты чудовище".
Он закрыл лицо ладонями и застыл, не в силах пошевелиться.
Что. Он. Наделал?