Самым прекрасным воспоминанием об этих днях осталась моя первая в жизни жужелица испанская. Приподняв маленькой походной мотыгой слой мха на вершине холма, я заметил, что по земле катится какой-то огненный шарик; это оказался великолепный экземпляр жужелицы с надкрыльями цвета раскаленных углей и синим тельцем.
Не менее красива была жужелица блестящая, которую мне удалось поймать через несколько дней.
Я не довольствовался ловлей жужелиц. Мне хотелось также собирать насекомых, обитавших в пещерах и у подножии деревьев. Поэтому в один прекрасный день я решил отправиться в знаменитый грот в районе Тру-дю-Калле.
Доступ в этот грот считается довольно сложным и даже опасным, поэтому я взял проводника. Захватив с собой спички, свечи, магний и, само собой разумеется, склянки для собирания насекомых, мы отправились в путь.
При входе в грот, знаменитый своей высокой температурой, я сбросил теплый зимний костюм и переоделся в полотняный, который привез из колоний.
Проводник заранее рассказал мне об одном месте, где скопилось много помета летучих мышей. В свое предыдущее посещение он заметил, что по помету ползают тысячи маленьких насекомых. Сюда-то я и решил заглянуть.
Долго карабкались мы по узким проходам, и, признаюсь, иной раз меня бросало в дрожь, когда, выпрямившись, я касался нависавшего над нами свода.
Наконец мы добрались до огромной пещеры, в глубине которой находилось озеро; нам предстояло пройти по узкому карнизу, окаймлявшему это озеро. Тут уж начался настоящий альпинизм! Мы прошли по этому карнизу метров шесть. Закружись у нас голова, мы неизбежно свалились бы в озеро. Проводник спокойно указывал мне, куда ставить ногу или за какой выступ хвататься рукой. Такие акробатические номера, да еще с горящей свечкой в руках, лишили меня последних сил. Когда я добрался до конца карниза, то был весь в поту.
Но с какой радостью я увидел, что кучи помета действительно усеяны жуками!
Удивительное дело: эти незрячие насекомые разбежались при нашем появлении, словно их нервная система реагировала на лучи свечей! Мне удалось собрать довольно обильную жатву, но, по сравнению с той, которую мы получили впоследствии, поставив ловушки, она была просто-напросто жалкой.
Однако пора было возвращаться обратно. На этот раз я наотрез отказался карабкаться по карнизу и предпочел перебраться через озеро вплавь. Я свернул одежду, привязал ее себе на плечи и поплыл. Проводник шел впереди по краю карниза со свечой. С огромным облегчением я увидел наконец дневной свет.
Расставшись с Сорезом, я отправился южнее, в Каммаз. Здесь мне удалось сделать свои самые ценные находки. Я поймал полдюжины экземпляров вариации жужелицы блестящей, до сего времени совершенно неизвестных. Позже их окрестили «Ле Мульти».
Само собой разумеется, в течение тех двух недель, что я провел в Каммазе, я не ограничился только жужелицами. Я нашел здесь огромное количество самых различных жуков. Нашел, вернее, нашли, ибо я охотился не один. Я мобилизовал всех неработавших дровосеков, женщин и детей.
Мы выходили рано утром: до места охоты было десять—двенадцать километров. Я проделывал это расстояние чуть ли не бегом, несмотря на свою хромоту. Каждый из моих спутников носил при себе склянку, куда опускал пойманных насекомых.
На всю жизнь я запомнил длинные вечера — иной раз я засиживался за полночь, — холодную, похожую на сотни других комнату в гостинице, где я считал и пересчитывал жуков в каждой склянке, чтобы заплатить моим ловцам. Плата была более чем скромная, ибо, по распоряжению своего хозяина, я платил за каждое насекомое по одному су!
Когда у меня оказалось десять тысяч жужелиц — такой заказ я получил от своего патрона, — я расстался с Черной Горой и поехал в Пор-Вандр, откуда мне предстояло отправиться на Балеарские острова. Там один австрийский эрцгерцог, друг моего хозяина-энтомолога, должен был меня встретить и помочь в охоте.
Увы! Приехав в Пор-Вандр, я получил сразу две телеграммы: в одной меня очень горячо поздравляли с тем, что мне удалось найти множество жужелиц-красноножек, как я сам окрестил красноногие экземпляры жужелицы блестящей, а в другой — содержался приказ отменить путешествие в Испанию, немедленно возвращаться обратно в Каммаз и — вот уж, что называется, повезло! — собирать вышеуказанных красноножек.
Я повиновался с огромной неохотой. Я так мечтал посетить прелестные Балеарские острова! Печально возобновил я ловлю, печально и, надо сказать, не особенно удачно, ибо среди двадцати тысяч пойманных мною жужелиц я насчитал только шесть красноножек.
Как-то вечером, вернувшись в гостиницу, я узнал, что меня ждет молодая дама. Это оказалась журналистка из газеты «Юнион Либераль»; она хотела взять у меня интервью. В газете через несколько дней действительно появилась заметка под названием: «Табарутаир», что на местном диалекте обозначает «ловец табаро», то есть жужелиц...
Журналистка оказалась очень милой, а поэтому, ответив на все интересовавшие ее вопросы, я согласился отвести ее в свой номер, где почти каждый вечер принимал от сборщиков их добычу и расплачивался с ними. Молодую женщину восхитила раскраска жужелиц, которых я вытряхнул на стол из склянок.
Недавно я случайно нашел эту старинную заметку и решил привести ее здесь.
«Каммаз
Девушки и юноши, девчушки и мальчуганы с любопытством допытываются друг у друга: «Поймал табаро?» — «Поймал двадцать. А ты?» — «Я пятьдесят. А сколько у тебя?» — «Сто... бежим скорей к табарутаиру».
«Табаро» и «табарутаир»!.. Впервые слышу эти два слова. Что это — люди, животные? Терпение, сейчас тайна откроется! Я иду следом за веселой толпой, я шлепаю вместе с ними по грязи, вместе с ними взбираюсь по лестнице отеля, и вот наконец передо мной сам табарутаир.
— Вы, в сущности, кто?
— Натуралист, сударыня, и восхищен очаровательным прозвищем, которым меня наделило живое воображение горцев.
— Ну, а «табаро»?
— Это жуки, предназначенные для коллекций, а коллекции — услада ученых и любителей.
Наша беседа, уснащенная звучными латинскими терминами, от которых я избавлю своих читателей, продолжается.
Кучка табаро растет на столе, су и серебряные монеты переходят в руки юных ловцов, и они удаляются, сияющие, с улыбкой на губах и с честно заработанными деньгами в кармане.
А я, я остаюсь, чтобы полюбоваться жуками, которые засыпают вечным сном в тесных уютных картонных ящичках: черные, как эбеновое дерево, отливающие желтым, лазурью, пурпуром и изумрудом, они являют целую гамму радужных и бархатистых оттенков вроде тех, что вспыхивают в ласковых глазах девушки.
Долго ли еще продолжится этот «сбор», заполняющий леса смехом и песнями?
Ловцы неутомимы: напрасно вереск и дрок молят о пощаде, напрасно подснежник пугливо закрывает свою безупречно белую чашечку, — тяжелые сабо и грубые башмаки с подковками безжалостно топчут их, почва разрыта, мох вырван, табаро взяты в плен и обменены на звонкую монету.
Уже забыт золотой жук Эдгара По! Он побежден жуком Монтань Нуар!
Да здравствует табаро! Да здравствует табарутаир!»
Путешествие в Африку
Мой патрон решил послать меня за жуками в Алжир. Я прибыл в Оран как раз в то время года, которое благоприятствует ловле редких жуков — златок кровавых, самцы которых красные, а самки — черные. В зарослях тамарикса близ Орана уже было найдено несколько штук таких златок, и мой коллекционер настаивал, чтобы я их ему добыл. Он дал мне оранский адрес одного энтомолога, который первым обнаружил этих насекомых.
Энтомолог служил на почте. Он был предупрежден омоем визите и встретил меня очень радушно:
— Завтра мы с детьми проводим вас в форт Арзев, так как именно здесь мы можем рассчитывать найти несколько красных златок.