0
Этот мир не заслуживает милосердия. Я не стану терпеть существование мира, в котором больше нет тебя.
Он пытался.
Скитался, звал каждую обугленную кость и сожженное дерево ее именем. Искал черты ее лица в нарисованных ветром узорах пепла. Сжег годы жизни над пламенем своей потери, бледная тень в вечной темноте.
Изрисовал бездумными, безумными тропами сожженную дотла землю проклятого острова мертвецов, вновь и вновь возвращаясь туда, где сгорело его сердце. Тщетно, бессмысленно, отчаянно искал то, что найти было невозможно. То — ту — кого никогда больше не увидит и не сможет вернуть.
Тонул в своем зацикленном отчаянии, питаясь надеждами, ложность которых осознавал. Но ведь в этом и подвох любви, верно? Она придает сил и ослабляет одновременно. Вдохновляет и лишает последней рациональности.
Волны, омывающие пепельные берега, разбивались о него. Он ждал призрака в каждом дуновении дикого ветра, тщетно.
Они должны были быть вместе всегда. До последнего вздоха.
Еще одна клятва, которую она разбила на мельчайшие зеркальные осколки, в каждом из которых он видел свое сломленное искаженное отражение. И обещания, что они давали друг другу, разбивались воспоминаниями о его пустое тело, как те самые волны. Теперь он пустой, окоченевший, лишенный смысла, и даже сожаления вытекали из трещин в его душе, не успевая наполнять до болезненных краев. Может, и к лучшему. Делает его решения рациональными, не так ли?
Рациональнее и разумнее тех отчаянных решений, которые спалили этот остров вместе со всеми, кто оказался заперт здесь. О, нет, отдавшие эту команду не заслужили жить в мире, рожденном их пламенем. Никто не заслуживает жить в мире, лишенном ее.
И пусть земля под ногами до сих пор обжигает, он скован льдом. Готовый сражаться с этим холодом, но прикованный к призрачному пирсу погубленных здесь душ, он приходит к сознательному, взвешенному, ледяному решению сам.
Те, кто попытались отнять ее у него… он разорвет их и весь их мир голыми руками. И отчего-то это вовсе не пугает его.
Она оставила его бесконечно смотреть на сытые пеплом волны, пока снова не окажется рядом с ним. Она обязана. Таковы были их клятвы.
И он вскроет каждое виноватое в ее смерти сердце, если потребуется.
I
763 год 3 цикла 2 круга.
Арбитры Ведалара — холодная Справедливость. Решение, продиктованное разумом, не эмоциями или личными мотивами. Воля мертвого бога из-за Вуали в материальном плане, коснуться которого он неспособен.
Каждому, кто желает убить Арбитра, необходимо готовиться как в последний раз в жизни. Чтобы сразить младшую сестру Ширхару, узурпатор лаарстадского престола Альдо Визес привел за собой восемьдесят солдат и наступательную технику. Обещания, что он принес вместо валюты для покупки послушниц, нарисованные его чернильными словами образы — ничто, лишь иллюзии и искаженные сны.
Когда Альдо Визес пришел к порогу монастыря, он был нацелен проредить число сестер, забрать большинство учениц в свою личную элитную армию. Говорят, в нем текла чужая кровь, как и в каждом коренном жителе Пограничья, но в его случае в количестве столь малом, что он даже не имел внешностных черт древних рас.
И в количестве столь малом, что она попросту не могла ему помочь.
Арбитр Ширхара остановила наступление Альдо Визеса в одиночку. Под лихорадочное биение сердец лаарстадских воинов почернела луна, редкие деревья вспыхнули пламенем кровоточащего неба. Померкли звезды и исчезли отголоски далекого от вечно сумеречного Пограничья солнца. И с последней каплей заслонившей луну черноты сердца захватчиков остановились.
Побоище, резня восьмидесяти солдат одним-единственным Арбитром — воспоминание столь яркое, что перекрывает почти все. Здесь, в ледяной глуши черных гор, не доходят слухи о войне за трон, о наступлении чудовищ со змеиными чертами, об их темном Господине, который норовит разрушить не только эту страну, но и соседнюю.
Здесь, где каждый класс отгорожен имитацией Врат, важно только обучение.
Большинство детей не помнит, как оказались в монастыре. Те, кто постарше, может воскресить в памяти лица родителей, дом, детали своего потерянного детства. Те, что младше, оставили за спиной не воспоминания, а истаивающие к утру сны. И для тех, и для других монастырь становится домом.