Ещё один провал, только теперь уже в памяти.
Так и не обсушившись, оставляю за собой лужи, проходя в комнату.
Горячо и красочно ругаюсь от неожиданности, напоровшись на худший свой кошмар в своей спальне.
Это, блять, что за проходной двор.
Пантера, усевшись в позу йога на моей кровати, держит на одном вытянутом пальце полотенце. Члену категорически по хер, что я её люто отторгаю всем нутром. Эрекция наливается и поднимается к пупку согласно её лисьему взгляду городской ведьмы. Но городская сумасшедшая подходит этой ненормальной больше.
С чего бы возбуждаться на её присутствие, разве что от неистового желания далеко не нежно пережать пантере сонную артерию и усыпить.
— Скажи, что ты просто плод моей больной фантазии, — не голосом, а куском железа по бетону царапаю.
— Пока нет, но я над этим работаю, — заявляет наглючка и щёлкает на камеру телефона кадр, где Май Айсенберг не одет, зол и готов атаковать.
= 10 =
О татуировке чудовища я осведомлена по слухам. Ими земля полнится, а Май самый беспорядочный потаскун, которых эта самая земля носила. Бессчётное количество девчонок им обесчещено и брошено, но конкретно про тату мне рассказывала одна, и я влипаю глазами в пах.
В чём-то обескуражено от подобной самонадеянности мерзавца. В чём-то от того, что он возвышается надо мной на расстоянии меньше полуметра и его член сдуру, мне кажется, величественным.
Справа над монументальным стволом готическим шрифтом выбито "Ice cream". Слева диснеевская рыжеволосая Джессика Раббит, соблазнительно выставив плечо, вместо микрофона, держит вафельный рожок и крайне пошло выставив язык, а на нём, на минуточку, надпись "а delicacy" (делишес), указывает на орган. Вкусным его мой собственный язык не поворачивается назвать, присохнув к небу.
Охренеть, как эффектно рисунок выполнен.
И охренеть ещё больше, как внизу моего живота начинает потягивать. Я и дыхание своё с трудом успокаиваю, чтобы звучало ровно.
Он никак не должен волновать. Никак!
Май Айсенберг — чудовище и залипать на нём зло, дно и прочее. Только ведь он зараза — эталон и идол. А мой сексуальный опыт, хоть и выглядит богатым, на деле же скуден.
Дальше поцелуев и обнимашек я ни с кем не заходила. Вернее, парни недотягивали до уровня. Божественного, да! Им лишь бы полапать, а я слишком себя уважаю, чтобы размениваться.
— Что ты за напасть, — втягивая носом воздух, безобразно красивое чудовище, очевидно, пытается сохранять над собой контроль.
Мускулами играет, стиснув кулаки. Опасненько так, хрустит шейными позвонками, и вибрации в воздухе отзываются с переносом на мои зазвеневшие фибры.
Балалайку ему на губу, а не самообладание. Моя цель — сделать из Мая невротика, затем довести, чтобы умолял о пощаде и каялся со слезами в отвратительных проступках. Пофиг, что его слёзы будут выглядеть мужественными, важно, что до них я его доведу.
И не только.
Ославлю так, что ленивый не станет тыкать в него пальцем.
Его мне не жаль. Мне бы успеть, пока не пострадал светлый и честный человек, которого чудовище, можно сказать, уничтожило и довело до…
— Отличное вышло фото. Поделюсь им со всеми подписчиками. Ты же не против, да? — ёрничаю, не глядя в лицо и метром ниже, стараюсь на пялиться, а то заподозрит интерес.
Но я-то не увлеклась. Горят во мне костры ненависти и мести.
Ох!
Бодрит, когда вспоминаю, зачем притащилась в хоромы ледяного удава.
Он меня душит взглядом. Дышать тяжело. Рука сама тянется прикоснуться к шее и проверить, нет ли на ней удавки, иначе чего так давит. Сглатываю нехотя и тревожно.
Бросаю в него полотенцем, чтобы, потирая ручки, слинять из душной спальни. Острый запах геля для душа набился в лёгкие. Относительно приятно, если отмахнуться от ощущений, как будто я наглоталась колкой пыльцы, она по трахее разносится и микровзрывы бабахают в груди.
Её бы я тоже потёрла, но подскакиваю с кровати, дабы не быть растерзанной в мгновение ока клыками, которые Май в нехорошей улыбке на меня скалит, затягивая махровую тряпку на бёдрах.
Вот только удача улыбается мне примерно так же, как Айсенберг.