– Они красивее, чем те, что у нас продают, ты только посмотри… – Ева наклонилась, запуская руку в сумку. Мне захотелось провалиться сквозь землю, но смерть гордо отвернулась от моих простертых объятий. – И женственно, и качественно, ты не находишь?
– Мне нужно помыться, – сказал я. – Я не мылся с тех пор, как сделал ручкой Виктории.
– Кто такая Виктория?
– Виктория – это автовокзал.
– Ах, ну да, конечно, иди, мойся. Ты же знаешь, где что находится?
Я, разумеется, знал.
– Твое полотенце – синее. Оно справа. Синее, справа, – наставлял Эрих. – Как душем пользоваться, помнишь?
– Да, ты в прошлый раз объяснил.
Я покинул комнату легкой рысью.
– Урсула говорит, тебя повысили, – изрек Эрих за ужином тоном человека, только что обнаружившего, что ящик комода, где он держал носки, набит изумрудами.
– Да, верно. – Я ковырялся ложкой в немецких варениках. – Теперь я – мукзэпой.
– Это кто такой?
– Типа менеджера по компьютерам.
– Типа? Ясно. Платят хорошо?
– На два фунта в неделю больше, чем на прежней работе, – встряла Урсула.
– После вычета налогов, – добавил я.
– Молодец, – похвалил Эрих.
– Рыбы хочешь? – спросила Ева. На этот раз она, слава богу, была одета. Ева протягивала мне банку с кусками сырой селедки в шкуре, плавающими в рассоле.
– Нет, спасибо. Ни за что на свете.
– Тебе пришлось сдавать экзамен, чтобы получить эту должность? Повышать квалификацию? – расспрашивал Эрих.
– Нет.
– Неужели?
– Должность менеджера не требует никакой квалификации.
– В Германии, чтобы получить работу, нужно иметь квалификацию.
– В Англии по-другому.
– Да… А футбольное хулиганство до сих пор сильно распространено?
– Нет, все не так страшно.
– Урсула рассказывала, что вас опять ограбили.
– Да.
– Какой ужас. Представляю, как это выбивает из колеи. Мы прожили в этом доме тридцать пять лет, и нас ни разу не ограбили. Даже среди наших знакомых нет никого, кого бы хоть раз ограбили. Только ты. В Англии, наверное, много-много грабителей.
– Или они просто квалифицированнее. Экзамен, видимо, сдают.
– Экзамен? По ограблениям?
– Нет-нет, прости. Я пошутил.
– Ой, Пэл, – Ева хлопнула в ладоши, – объясни мне шутку насчет белья.
– Хм… Это неудачная шутка. Я лишь хотел сказать, что белье было не мое… Английское, но не мое.
– Правильно. Зачем тебе женское белье?
– Незачем. В том и шутка.
– Понятно.
– Видите, я говорил, что шутка не удалась.
– Нет, почему, хорошая шутка. Ты не носишь женское белье. И иронично сожалеешь, что твое английское мужское белье не красивое.
– Я… Да, конечно.
После того как я ублажил Еву, меня отпасовали назад, Эриху.
– Вы собираетесь кататься на лыжах с Сильке и Йонасом?
– Да.
– В Англии ведь негде кататься.
– Да, спусков не очень много.
– Пусть детки как следует порезвятся. Мальчишки любят лыжи, пусть покатаются вволю, а то потом в Англии негде будет.
– Джонатан покатается, но Питеру всего три года.
– У нас многие дети встают на лыжи с трех лет. Экая невидаль!
– Извините, мне надо в ванную.
Один день я кое-как продержался, спасение пришло в образе Йонаса и Сильке. Даже если бы на пороге появились боевики из фракции «Красная Армия» с автоматами и мешком, который надевают на голову заложникам, и указали на багажник машины, я бы с удовольствием отправился за ними, поэтому при появлении Йонаса и Сильке из моих глаз брызнули слезы радости. Я не встречал людей более покладистых и бескорыстных. С ними чувствуешь себя как у Христа за пазухой. Мне даже не позволили отнести наш багаж к машине – на лице Йонаса отразилась такая мука, когда я отверг предложение освободить меня от досадных неудобств, что я сразу уступил.
Мы отправились к леднику в гигантском микроавтобусе, взятом напрокат, слушая кошмарное немецкое радио, передававшее американскую попсу и перемежавшее немецкую речь затасканными восклицаниями на английском. Вскоре немецкое радио уступило место австрийскому, которое ничем не отличалось от немецкого. Дети, не в силах сопротивляться мягкому покачиванию и убаюкивающему гулу двигателя, уснули. Джонатан боролся до конца, но вскоре я смог без труда вынуть из его ладошки геймбой, – видимо, организм Джонатана отключил последние остатки сознания, оставив работать лишь сердце и легкие. Я и сам порядком устал. Свернув куртку и положив ее между окном и щекой, я безучастно скользил взглядом по вившимся пестрой лентой окрестностям. Веки то и дело опускались, и постепенно открывать глаза становилось все труднее. Наконец, мысленно махнув рукой, я начал погружаться в сон.
– Почему ты не стараешься вести себя с моими родителями как подобает? – Голос Урсулы прозвучал за миллиардную долю секунды до того, как я полностью утонул в океане дремы.
– А-а… н-н… м-м… а? – встрепенулся я, преодолевая медвежью хватку сна.
– Не так уж часто тебе приходится с ними встречаться.
Я энергично помял лицо ладонями, пытаясь втереть в мозги частицу бодрости.
– Ты о чем? Я старался.
– Ну да. Всякий раз, когда отец пытается заговорить с тобой, ты ясно даешь понять, что тебе не хочется вступать в беседу.
– Фигня. Твой отец…
– Он очень интересуется твоими делами…
– Твой отец…
– Дай мне договорить…
– Твой отец…
– Дай мне договорить…
– Твой…
– Дай. Мне. Договорить!
– Хорошо. Договаривай. Ну? Он все время интересуется тобой и твоей работой. Ты же никогда не проявляешь интереса к его работе.
– Закончила?
– Да.
– Твой отец не интересуется моими делами…
– Нет, это…
– Дай мне договорить! Ведь я тебе дал? Теперь твоя очередь.
– Но это…
– Эй-эй, так не пойдет, дай мне договорить.
Урсула сердито сложила руки на груди и сжала губы в тонкую горизонтальную линию, всем видом показывая, что позволила сдержанности восторжествовать над справедливостью.
– Твой отец не интересуется моими делами, он лишь отпускает на мой счет замечания, придавая им форму вопросов. И даже когда…
– Он спрашивает…
– Я еще не закончил.
– Дай мне ответить, потому что…
– Нет, дай мне сначала сказать.
– Ты уже кое-что сказал, и это требует ответа.
– Нет, я не хочу говорить по частям, выслушай до конца.
– Я тоже только часть сказала.
– Ты свою часть сказала, дай мне свою досказать.
– Ты просто не желаешь слушать.
– Желаю, но только когда выскажусь. Если не дашь мне сказать, я просто не стану слушать дальше. Ясно? Так будет справедливо.
– Но отец…
– Я оглох. – Тряхнув головой, я отвернулся к окну.
– Отец…
– Можешь говорить что хочешь, все равно не услышу.
– Отец задает…
– Ля-ля-ля…
– …вопросы. Он…
– Ля-ля-ля-бум-бум…
– …расспрашивает о твоей…
– Ля-бум-ля…
– …работе, интересуется, как у тебя идут дела.
– Нет, не интересуется, – огрызнулся я, обернувшись. – Не интересуется! Вопрос «Ты все еще сидишь в дерьме?» не является признаком интереса. И потом, он меня постоянно отключает. Сначала говорит со мной, словно я идеально понимаю по-немецки, и тут же говорит обо мне, прямо передо мной, как будто я не понимаю ни слова.
– Возможно, он говорит что-нибудь сложное и не хочет перегружать тебя громоздкими фразами на немецком.
– Я вполне прилично понимаю немецкий, спасибо.
Фыркнув, Урсула разразилась тирадой на немецком, в которой я не понял ни единого слова.
– Это, – нацелил я в нее палец, – ничего не доказывает.
– Ну вы даете… – улыбнулся Йонас, глядя на нас в зеркало заднего вида. – Если будете продолжать в том же духе, на лыжи сил не останется.
– Это ты ей скажи, Йонас.
– Ну конечно, опять я виновата? – взвилась Урсула.
Йонас приподнял плечи и выдержал паузу:
– Какая разница, кто виноват. Я просто предложил, чтобы вы перестали ругаться.
– Согласен. Не я первый начал.