— Тебе-то это зачем?
Нелдер приподнял голову, глянув на девушку из-за собственной груди, как из окопа.
— Тебя удивляет, что я хочу о тебе побольше узнать? — почти обиделась Сатор.
— Да нет. Любопытство — не порок, а еще один способ вырыть себе могилу, — отозвался Кайрен, снова укладываясь. — Но ничего захватывающего не расскажу. Просто у неких ван’Нельдеров дети никак не получались. Ну они и решили усыновить сиротку. Обстряпали все грамотно, на весь мир заявили о беременности леди и отбыли в деревню, а в столицу вернулись только года через два, с готовеньким сыном. По документам-то все чин-чинарем, никаких подлогов, но обществу ребеночка представили, как наследника.
— А потом?
— А потом у них совершенно неожиданно родился собственный. Вот такая, понимаешь, дилемма. Усыновленного-то по-хорошему надо бы вернуть туда, откуда взяли, но что люди скажут? Вот как-то так.
— И… что? — очень неуверенно спросила Ани.
— И ничего, — Кайрен рывком сел, заправил за ухо Сатор выбившуюся прядь, — не страдай зря, никаких трагедий нет. Мы с ван’Нельдерами совершенно чужие друг другу, просто посторонние люди, и очень давно это поняли. Но они меня вырастили и выучили, а не выкинули, как щенка. Уже за это я им по гроб обязан. А какая-то фамилия все равно нужна. Согласись, Нелдер ничем не хуже любой другой, ясно?
— Ясно, — протянула Анет.
— Ну и хорошо, — «корсар» подмигнул», легонько щелкнул девушку по носу и вдруг нырнул в реку.
Вот как сидел, так и нырнул, прямо в брюках, попросту перевалившись за борт и раскачав лодку так, что Ани едва следом не полетела. А пока Сатор визжала, пыталась равновесие удержать, унимала разошедшееся — точь-в-точь как у мамы — сердце и оглядывалась, соображая, куда это Кайрен делся, он уже сам объявился. Да еще как! Уцепился за борт, снова лодку раскачав, приподнялся, отжавшись на руках.
— И долго мне так висеть? — поинтересовался.
Вернее, получилось у него что-то вроде: «И довго мне фак фисеть», потому что кувшинки, которые он в зубах зажал, говорить мешали.
— Дурак, — вынесла вердикт Анет, отбирая у него мокрые цветы и не четко понимая, что сейчас уместнее: разрыдаться, засмеяться или на шею ему бросаться.
Последнего, наверное, делать все же не стоило — опасно.
— Кто бы спорил, — фыркнул «корсар» ладонью смахивая с лица воду. — Слушай, — спросил так задумчиво-задумчиво, как школяр сложив руки на краю борта, и пристроив сверху подбородок. — Почему мне с тобой так спокойно, а?
«Потому что я тебя люблю» — едва не выпалила Ани, но в самый распоследний момент язык все-таки удержала.
— Лучше скажи, как ты домой в мокрых брюках пойдешь, — проворчала, увлеченно кувшинки нюхая.
Странно, но цветы ничем не пахли, даже тиной или рекой.
— Это единственное, что тебя интересует? — выломил бровь Кайрен. — Тогда поводов для волнения нет, пойду я ногами. И ты пойдешь вместе со мной.
Сатор в ответ только плечами пожала, мол: «Не слишком-то и хотелось, но если ты настаиваешь…»
— И там останешься, — зачем-то уточнил Нелдер.
— Ладно.
— Я имею в виду совсем. Надоели эти вылезания через окошко и побудки до света, — почему-то насупился «пират».
— Я не лажу через окошко. То есть, не лезу, — вконец растерялась Анет.
— В общем, перебирайся ко мне, — отрезал Кайрен, — что мы, в самом деле, дети, что ли?
— Не дети, — согласилась Сатор.
Конечно, это было не совсем-то, что хотелось бы услышать. Но, в конце концов, все начинается с малого. Например, с кувшинок, притащенных в зубах.
Глава 8
Странно, но отец возился c обожаемой коллекцией этикеток от спичечных коробок — имелась у уважаемого академика Сатор такая несерьезная, а по мнению бабули, и вовсе стыдная страстишка. Странность была не в том, что папа, вооружившись лупой, пинцетиком, который в его лапище казался вовсе крохотным, и музыкально намурлыкивая басом, любовно перекладывал полинявшие клочки бумаги в альбоме. Просто Ани ожидала его за работой застать — отец предпочитал ваять свои многомудрые труды именно тогда, когда оставался дома один. По крайней мере, так было принято считать. Поэтому мама с бабушкой и отправлялись после обеда на прогулку или там по магазинам: ученому мужу необходимо одиночество, чтобы, значит, осмыслить, обдумать. А он, видишь, с этикетками возится.
Хотя, может, потому и возится, что никто не мешает?
Анет оперлась плечом о косяк, почти спрятавшись за портьерой, о своем появлении объявлять не спеша. Уж больно забавно выглядел отец: такой громадный, восхитительно нелепый, в старенькой домашней куртке, густо покрытой пятнами и засыпанной трубочным пеплом.