Одним, грубым рывком он притягивает её к себе, снова дергая платье.
— Лира, молчии…
Снова раздаётся её визг, но теперь в нём нет страха, только бешеная злость.
Хлоя хватает платье, не давая стянуть его с себя, и резко кусает мужчину за руку, которая появляется у неё перед лицом.
Раздаётся рык, и мужская рука сжимается вокруг тонкой шеи сестры.
Хлоя мгновенно вонзает свои ногти в его руку, не желая сдаваться.
Слышу её писк, и вижу как её лицо резко краснеет.
— Прошу…, прошу… Я сделаю, что скажете! Всё сделаю! Только остановите его!
Взмаливаюсь, хватая его за руки. — Прошу!
— Всё говоришь?! — спрашивает он с интересом, заглядывая мне в глаза.
Я быстро киваю, не сдерживая слёзы, которые начинают катиться по щекам.
— Ну, пошли.
Он хватает меня за руку и тянет в центр зала.
Заставляет повернуться к себе лицом, затем сильно давит на плечи, заставляя опуститься.
— ЛИРА, НЕ СМЕЙ!!! Не надо!...
Слышу злобный визг сестры и зажмуриваюсь.
В этот момент, в доли секунды, я чувствую протест в себе, но всё же покорно опускаюсь, глотая слёзы.
Колени утопают в прохладной воде, а магическая цейва вновь расползается по кругу, вспыхивая в лучах солнца.
Открываю глаза и смотрю на свои сжатые в кулаки руки.
Карим медленно и монотонно начинает произносить слова на незнакомом языке.
Внезапно всё пространство зала вспыхивает ослепительным зелёным светом.
Вздрагиваю, поднимая взгляд, и вижу, как вокруг нас кружится зелёная пыльца, сверкая в магическом тумане.
Она медленно окутывает нас двоих, отрезая от всего остального мира.
Хлоя и тот наг остаются за пределами магии Карима.
Тайком перевожу взгляд на Хлою и замираю. Её почти не видно, но мне всё-таки удается разглядеть её.
Крупные капли слёз градом текут из её глаз, сверкая в лучах магического сияния.
Грудь сдавливает от боли, а горло сжимает судорогой.
Всхлипываю и, не в силах выдержать её взгляд, снова зажмуриваюсь.
Карим продолжает говорить — его голос звучит монотонно, но в нём чувствуется сила и давление.
Слова льются без остановки, пока пространство вокруг нас не начинает сжиматься, давя на тело со всех сторон.
Внутренности скручивает в тугой узел, дыхание сбивается.
Вздрагиваю, когда чувствую, как он наклоняется и берёт одну из моих рук.
Поднимаю взгляд — и замираю.
В его руках блестит кинжал, отполированный так тщательно, что в нём отражается моё лицо с потухшими голубыми глазами.
Я даже не успеваю испугаться, когда он молниеносным движением рассекает мою кисть.
Тёплая кровь обжигает кожу, но я не вздрагиваю — лишь зачарованно смотрю, как капли крови стекают по лезвию кинжала.
Карим не колеблется ни секунды, сжимает в собственной руке испачканный в моей крови кинжал, а затем таким же выверенным движением разрезает свою руку.
Зелёное свечение вспыхивает на клинке, словно откликаясь на его слова.
Он опять говорит какие-то слова, затем кинжал просто исчезает, растворяясь в воздухе.
Опускаю взгляд на свою руку.
Кровь больше не течёт, но всё ещё липкой маслянистой плёнкой покрывает кожу.
Сжимаю кулак, зажимая рану, хотя толку в этом никакого.
Внезапно чувствую прохладные пальцы, осторожно, но требовательно сжимающие мой дрожащий подбородок.
Поднимаю глаза — и сталкиваюсь с его взглядом.
Зелёные глаза пылают магическим светом, полные власти и ожидания.
— Говори, — требует он, его голос звучит жёстко и не терпит отказа.
Я сглатываю и сдаюсь.
Дрожащим шёпотом слова льются из меня, один за другим. И это морально убивает.
Он ждёт. Его взгляд, пронзительный и требовательный, словно прожигает меня насквозь.
Запинаюсь на той самой строчке, где звучат страшные слова — что теперь я его рабыня навсегда.
Всхлипнув, заставляю себя договорить, но едва последние слоги срываются с губ, как шею пронзает обжигающая боль.
Вскрикиваю и жалобно всхлипывая хватаюсь за горящее место.
За болью на шее что-то вспыхивает — жаркое и пульсирующее, словно клеймо.
Испуганно поднимаю взгляд.
Он тоже чувствует это, морщится и тоже прикрывает глаза.
На его руке, всё ещё держащей меня за подбородок, проступают символы — они вспыхивают зелёным огнём, складываясь в вязь чужого языка.
Замираю и закрываю глаза, глотая слёзы.
Силы медленно покидают меня, и я пошатываюсь, но вовремя прихожу в себя.
Ну вот и всё. От леди больше ничего не остаётся — только жалкая рабыня, которая даже слова не имеет права сказать против.