В эти моменты в нём не было ни холода, ни злобы — только сосредоточенность.
Но я знала, кем он был.
И знала, что его равнодушие — временное. Он не отстанет.
Не знаю, насколько его хватит, но мои мучения рядом с ним не окончены.
Карим пропадал всё чаще. И чем дольше его не было, тем отчётливее я ловила себя на странном ощущении пустоты.
Не беспокойство. Не тревогу. А раздражающее чувство чего-то незавершённого.
Я не понимала, что именно тревожит меня больше: его отсутствие или сам факт того, что я о нём думаю.
Я не любила его. Не могла любить.
Эти чувства казались чужими, ненастоящими, словно кто-то ловко навеял их.
Но вот кто не покидал мои мысли — так это мой темноволосый незнакомец.
Каждый вечер перед сном я доставала украденную бумагу, пачкала пальцы угольным карандашом и начинала рисовать.
Каждый раз выводила одни и те же черты: нос с небольшой горбинкой, резкие скулы, чуть насмешливую линию губ.
А глаза... Их я никак не могла поймать.
На каждом новом наброске они были разными — то тёплыми, то холодными, то печальными, то жестокими.
Казалось, он смотрел на меня сквозь лист бумаги, заставляя сердце сжиматься от странного желания.
Эти наброски были сырыми, неточными, но для меня — бесценными.
Каждый вечер, перед тем как сомкнуть глаза, я осторожно проводила пальцами по бумаге, представляя, что касаюсь его лица.
Я хранила рисунки под подушкой, в тканевом мешочке — как мой тайный трофей, как что-то своё, что никто не мог отнять у меня.
И каждую ночь, закрывая глаза, я представляла, что он рядом.
А Карим...
Я старалась не думать о нём.
Хотя, сидя в своём уголке, я всё равно ждала его шагов.
Не знаю, как, но я узнавала их среди сотни других.
Полнолуние приближалось слишком быстро.
Теперь я хотя бы знала, чего ожидать, — и это успокаивало.
Или... нет?
Внизу живота зарождалось странное, томящее ощущение.
Я не могла врать самой себе.
Мне нравилась его близость.
Но не когда я была за пределами тела.
Мне нравилось, когда он выбирал меня. Как в ту ночь после храма Трёх Богов.
Когда он знал, что это именно я, и всё равно был нежен со мной.
Ну и пусть он не любит меня. Пусть он может быть жестоким.
Но я помнила, как он может быть и другим.
Эти мысли вызвали злость.
Я сжалась в комок и зажмурилась, пытаясь избавиться от глупых мыслей в голове.
Всё-таки я настоящая дура.
В первый день полнолуния я ждала его.
Как только солнце склонилось за горизонт, Карим появился на пороге моей крошечной комнатки.
Он оглядел её долгим, внимательным взглядом, затем хмыкнул.
Мне стало неловко. Будто он вторгся в мой маленький мир, в пространство, где каждая мелочь напоминала о том, что я ещё жива. Захотелось прогнать его.
Но он опередил меня.
— Пошли.
Я встала и молча последовала за ним.
Ритуал повторился. Снова головная боль, снова тьма…
Но на этот раз она продлилась всего миг.
Голоса.
Я услышала голоса.
Приглушённые, детские.
Затем темнота рассеялась, и я увидела перед собой странное место.
Огромная комната с длинными деревянными столами.
В воздухе пахло бумагой, чернилами и чем-то сладковатым… корицей?
Это показалось странным.
Как я могу чувствовать запахи, если я по-прежнему в темноте?
По комнате носились дети — девочки лет десяти.
Они смеялись, что-то кричали, пока одна из них, темноволосая, с испуганными глазами, не кинулась убегать.
За ней гналась светловолосая девочка. Всё её тело и лицо покрывала бежевая чешуя, а руки постепенно темнели и заканчивались острыми, загнутыми когтями.
— Руна, не надо! Оставь её! Тебя наругают! — раздался чей-то голос.
— Она ответит за свои слова! — зло прорычала девочка с чешуёй, ускоряя шаг.
— Руна!
Но та уже не слышала никого.
Темноволосая завизжала, споткнулась и чуть было не упала… но в этот момент дверь распахнулась, и она врезалась в пожилого мужчину.
— Достопочтенные сэи, что ж вы делаете? — ахнул он, подхватывая темненькую. Девочка вцепилась в его одежду и спряталась за мужчину.
— Сэй Энвер! — всхлипнула она. — Эта уродливая нарга сказала, что побьёт меня!
Мужчина нахмурился и опустил взгляд на говорившую.
— Эва, кто здесь уродливая нарга?
Светловолосая сжала кулаки, но промолчала.
— Она! — темноволосая указала на свою преследовательницу пальцем.
— Ох, сэя Эва, и как вам не стыдно говорить такие вещи?