Натягиваю тонкие дымчатые чулки, нижнее белье серебристого цвета. Ныряю в само платье, которое льётся по мне мягким синим шелком. Прическу и макияж мне тоже сделали в салоне, и теперь я встаю напротив большого зеркала и не узнаю сама себя. Кто эта элегантная и очень даже красивая молодая женщина? Никогда не думала, что могу выглядеть вот так, как с обложки журнала. Я знаю свои недостатки, в том числе излишнюю на данный момент худобу, но платье умело скрадывает это за счёт покроя.
Сюда даже не нужны драгоценности, так как платье подведено под стойку на горле, но открывает спину, талия занижена, а юбка расходится словно лепестками. Прелесть однозначно. И прическа забрана вверх, открывает мой, скажем так, изящный позвоночник. Хихикаю сама над собой. Изящный позвоночник — это так я назвала выступающие острые лопатки и позвонки. Льстить себе можно, но и правду знать нужно. Ладно, поехали работать, Яна Владимировна. В таком виде мне такая работа ещё больше нравится.
Решительно открываю дверь в соседнюю комнату и замираю на пороге. Исаев тоже стоит напротив зеркала ко мне спиной в черном смокинге и бабочке на шее. Поглядывая на меня в зеркало, пытается застегнуть запонки на рукавах рубашки. Его взгляд проходит по мне, медленно поднимаясь от кончиков туфель и заканчивая зардевшимися от смущения щеками. Я чувствовала, как по моему телу за этим взглядом следовала огненная волна, которая моментально разрумянила мое бледное до этого лицо.
— Прекрасно выглядишь, Яна Владимировна, — прерывает молчание Исаев. — Я решил загладить свою вину и вот…
Он отходит от зеркала, приближаясь к низкому журнальному столику с выгнутыми золотыми ножками. На полированной поверхности стоит серебряный поднос с ведерком, откуда торчит горлышко шампанского.
Тимур наливает в высокие фужеры напиток, который тут же обрастает танцующими пузырьками. Я как завороженная наблюдаю за этим танцем, принимая из рук Исаева хрустальный фужер.
— За бабочку, что неожиданно вылупилась из пугливой и зашуганной женщины, — чокается своим фужером с моим Исаев. — Не удивлен, что Борис на тебя тогда запал, если ты так выглядела. Я бы и сам с такой… Провел время.
— Что? — отрываю от танцующих пузырьков свой взгляд, сталкиваясь с теплым серым, что притягивает меня к себе своим магнетизмом. Взгляд Исаева обволакивает словно защитная пленка, заглушая все вокруг: краски, звуки…
— Говорю, что Борис не зря положил на тебя взгляд. Думаю, что, когда ты спала с ним, была ещё аппетитнее, — усмехаясь, повторяет Исаев, а я резко двигаю рукой, выплескивая ему в лицо шампанское из своего фужера. Ну вот и доигрались, а так хорошо день прошел!
Глава 27
— Заслужил… Наверное… — слизывает капли шампанского с губ Исаев, пока я стою бледная и испуганная тем, что сделала.
— Еще раз скажешь что-нибудь в таком духе… — начинаю я.
— И что сделаешь? — усмехается Исаев, сдергивая с себя мокрую бабочку и снимая смокинг.
— Не знаю, но ты не прав в своих предположениях. Мы с Борисом никогда не были любовниками, — отворачиваюсь от Исаева и иду в свою комнату.
Судя по всему, ему нужно или переодеться, или мы никуда не идем.
— Что значит «не были любовниками»? — идет за мной Исаев, расстёгивая рубашку. — Может, еще скажешь, что и ребенок не от него? Борис никогда бы не оставил свое состояние чужому сыну.
— А то, что твой брат был полнейшее дерьмо, извини, — хочу сесть на кровать, ноги меня не держат, но предупреждение Исаева опережает меня.
— Не садись, сейчас поедем. Я как знал, что нужен еще один смокинг на запас, — он вроде бы должен уйти из моей комнаты, чтобы переодеться, но почему-то стоит в дверях. — Борис взял тебя силой?
Я поднимаю взгляд на Исаева, и тот сам все видит. Не знаю, что там можно прочесть по моим глазам, но Тимур вдруг все понимает.
— Вот сволочь, — вырывается из Исаева рык. — И ты ничего не сделала, так?
— А что я могла сделать? Борис пригрозил, что если я избавлюсь от ребенка, то мой отец проживет недолго.
— И поэтому ты оставила наследника Борису? — хмурится Тимур.
— Не оставила, а меня выбросили после родов на улицу, позволяя встречаться раз в месяц, — отворачиваюсь от Исаева, который все же снял с себя мокрую рубашку и теперь стоял, комкая ее в руке.