Её плечи дрогнули. Не рыдание - сдержанное, загнанное движение, будто внутри что-то осыпалось.
Я перевёл взгляд на Клима.
- Пробейте по Уварову, - уже жёстко, по делу. - Насколько я знаю, сестры у него нет.
Сделал паузу.
- Значит, девчонка, возможно, врёт.
Клим кивнул, сразу достал телефон.
-А её куда? - спросил он тише.
Я снова посмотрел на неё. Она пыталась встать, опираясь ладонями о стену. Движения были неловкими, тело не слушалось. Босые ноги скользнули по бетону, и она едва не упала, но удержалась, вцепившись пальцами в шершавую поверхность.
Худая. Мелкая.
Я задумался на пару секунд.
- Тут холодно, - сказал наконец. - Поставьте обогреватель пока.
Чуть подумав, добавил: - До утра решу.
Она подняла на меня глаза - тёмные, настороженные. В них не было надежды. Только ожидание следующего удара.
- Сядь, - сказал я уже тише. - И не делай глупостей.
Она медленно опустилась обратно в угол, кутаясь в чужую толстовку, как в последний щит.
Я вышел из кабинета и закрыл дверь. Снаружи воздух был ледяным. Снег всё так же хрустел под подошвами, луна висела низко и равнодушно освещала склады.
"Небольшие проблемы, мать их…" - выругался я в темноту.
Глава 5
5
Оливия
Я осталась одна.
Не сразу поняла, что тишина - это тоже звук. Она давила сильнее криков, сильнее боли. Обогреватель щёлкнул, выплёвывая тёплый, сухой воздух, и от этого стало только хуже: тело начало оттаивать, а вместе с ним пришло всё остальное.
Я подтянула колени к груди и уткнулась в них лбом. Толстовка была слишком большая, чужая, пахла табаком и холодом улицы. Я вцепилась в рукава, будто могла в них спрятаться, будто ткань способна была стать бронёй.
Меня трясло. Уже не так сильно, но противно, мелко, изнутри. В висках стучало. Щека горела, рёбра ныли при каждом вдохе. Я дышала осторожно, поверхностно, боясь сделать лишнее движение - словно любое резкое дыхание могло что-то спровоцировать.
"До утра решу".
Эта фраза крутилась в голове снова и снова. Как приговор без даты. Без надежды на обжалование. Я не знала, кто он. Демид. Имя звучало тяжело, глухо, как дверь, которая захлопывается за спиной. Он был другим. Не орал. Не суетился. Не бился в показную жестокость. И от этого становилось только страшнее.
Я правда не врала. Слова "я никому не скажу" были глупыми, но правдивыми, детскими, и я понимала это даже тогда, когда произносила их. Но это было единственное, что у меня оставалось. Как будто если повторять их достаточно тихо и часто, они поверят.
Я закрыла глаза. Перед ними всё ещё стояло лицо того, другого. Сальный взгляд. Улыбка, в которой не было ни тепла, ни человека. Рывок. Резкий, грубый. А потом - глухой выстрел, сдавленный крик и лужа крови, которая быстро темнела, превращаясь в бурое пятно на бетонном полу. Я судорожно сглотнула и заставила себя думать о чём угодно, только не об этом.
О доме. О любимой чашке с трещиной на ручке. О старом пледе, в который я всегда заворачивалась по вечерам, сидя на своём диване, в своей комнате. А сейчас я сидела в углу подсобного помещения какого-то склада босая, в чужой одежде, и даже не была уверена, доживу ли до этого самого утра.
Я медленно выпрямилась, прижавшись спиной к холодной стене, и уставилась в одну точку на полу. Если не двигаться. Если не шуметь. Если просто пережить ночь… Может быть, утром он решит, что я не стою проблем.
Может быть.
Я обхватила себя руками и закрыла глаза, цепляясь за эту мысль так же отчаянно, как до этого - за слова.
Я прокручивала это в голове снова и снова, будто убеждала саму себя: им нечего найти. Обо мне правда нет информации. Точнее ее очень мало. В досье Кирилла Уварова нет строки "сестра", нет приписки, нет сноски мелким шрифтом. Полгода - смешной срок. Полгода - это даже не жизнь. Это черновик.
Я выросла в системе. В детском доме. Мама умерла рано я помню её только фрагментами: руки, запах, голос, который ускользает, сколько ни тянись. Отец… "космонавт". Сказка всех оставленных детей.
Родственников нет. Ни тёть, ни дядь, ни бабушек, которые могли бы забрать сиротку к себе.