Я сначала даже не понял.
- Кого?
Он закрыл глаза.
Будто даже произнести это вслух было для него наказанием.
- Свою сестру.
Вот тогда я впервые услышал всю историю. Без красивых оправданий. О его грехе. О женщине, которую он когда-то бросил. О ребёнке, которого оставил. О том, что всё это время знал. Следил. Но так и не решился появиться.
Трусость иногда носит очень дорогие костюмы.
- Я должен был сделать это сам, - сказал он тогда. - Но уже поздно.
Да. Поздно. Слишком поздно для исповеди. Поздно для раскаяния. Но не поздно, чтобы оставить это мне. Как последнее проклятие.
Я смотрел на него и не чувствовал ничего. Ни жалости. Ни сострадания. Только раздражение. Потому что умирая, он перекладывал эту ответственность на меня.
- Найди её, Кирилл.
Я кивнул. Не потому что хотел. Потому что иногда проще согласиться, чем спорить с человеком, который уже одной ногой в могиле.
И я нашёл Оливию. Это было не сложно. В обшарпанной общаге, медицинского училища. Она с любопытством на меня посмотрела, с недоверием, когда озвучил цель своего визита. Но к моему удивлению с лёгкостью согласилась ехать, не пришлось даже грузить её в машину силой. К этому я был тоже готов.
После смерти отца я бы выставил её из дома, не задумываясь.
Честно.
Без красивых оправданий, без попыток выглядеть лучше, чем я есть. Я не собирался играть в счастливую, воссоеденивщуюся семью. Не собирался внезапно становиться заботливым старшим братом.
Для меня Оливия была напоминанием. О том, как одна чужая жизнь способна разрушить твою собственную.
Я смотрел на неё и видел не сестру. Проблему. Лишнюю переменную. Ошибку, которую отец оставил после себя вместе с, компанией и этим проклятым домом.
После похорон я уже практически всё решил. Дал бы денег. Закрыл бы вопрос. И отправил бы её куда угодно, лишь бы подальше из моей жизни.
И именно тогда вмешалась Варя. Моя жена редко просила о чём-то по-настоящему. Не капризничала. Не устраивала истерик. Не лезла в дела, которые касались бизнеса или семьи. Она вообще была удивительно разумной женщиной для человека, который однажды решил выйти за меня замуж. Но в тот вечер она встала напротив меня в нашей спальне и сказала:
- Нет.
Просто. Тихо. Но так, что я сразу понял - спорить она будет до конца.
Я помню, как устало снял пиджак, бросил его на кресло и посмотрел на неё с тем раздражением, которое копилось уже несколько недель.
- Варя, не начинай.
- Нет, это ты не начинай, Кирилл. - Она редко говорила таким тоном.- Она останется.
Я тогда даже усмехнулся.
- С каких пор ты решаешь, кто живёт в моём доме?
Варя посмотрела так, что даже мне стало немного стыдно.
-С тех пор как в этом доме появилась я. Или я для тебя пустой звук?
Я раздражённо выдохнул.
- Она мне никто.
- А тебе обязательно любить человека, чтобы не поступать с ним как законченная сволочь?
Вот это уже был удар.Точный. Без замаха. Я сжал челюсть, а она подошла ближе. С этой своей упрямой, почти болезненной честностью.
- Я выросла в детском доме, Кирилл. Ты это прекрасно знаешь. Я как ни кто понимаю, что значит быть брошенной.
Я молчал.
Потому что Варя умела говорить именно туда, куда бьёт больнее всего.
И уже совсем тихо добавила:
- Не поступай с ней так, как поступили когда-то со мной.
Вот тогда стало по-настоящему неприятно. Нельзя было сделать вид, что не услышал.
Конечно я злился. На неё. На Оливию. На отца. На весь этот абсурд. Но в итоге... повёлся. Конечно, повёлся. Потому что Варя умела делать то, что не удавалось никому - заставлять меня чувствовать себя не только хищником, но и человеком. Как когда-то Камила, о которой моя жена естественно не знала.
Я махнул рукой.
- Ладно. Пусть живёт.
И, как ни странно, позже я был ей за это благодарен. Потому что буквально через месяц всплыло завещание отца.
Случайно.
Согласно тексту, отец оставил восемьдесят процентов ей. Компанию. Основные активы. Контрольный пакет. Право управления.