Да только как объяснить восьмимесячному ребёнку, что так надо?
Светло-карие глаза смотрели на меня по-детски обиженно, а плакал он уже так громко, что, наверное, на улице слышно было.
— Прости, малыш, — прошептала, целуя Артёмку в макушку, поднялась вместе с ним на руках и отнесла его в кроватку. — Не плачь, слышишь? Я вернусь. Совсем скоро, вот увидишь…
— Ой, да сколько можно, — не выдержал Стас, подошёл к нам и, одарив брезгливым взором плачущего младенца, схватил меня за руку, потащив на выход.
И всё это время я смотрела исключительно на сына, который уже поднимался обратно на ножки, продолжая громко плакать. Последнее, что увидела, прежде чем, деревянное полотно скрыло моего мальчика от меня, как няня берёт его на руки, что-то приговаривая спокойным голосом.
Стоило двери в детскую закрыться, как я тут же обернулась лицом к Стасу, заколотив по его груди кулаками.
— Как ты можешь! Как ты так можешь? Зачем? Ради чего? Что мы тебе сделали? Вот что? Ненавижу тебя, слышишь? Ненавижу! И всегда буду ненавидеть! Ты чудовище, Егоров! Больной извращенец! Чтоб ты сдох! Сдохни, тварь!
Ответом мне стала лёгкая, но болезненная пощёчина, отрезвляющая рассудок.
— Успокоилась? — уточнил Стас ледяным тоном, когда я замолчала. — Думаю, тебе полезно будет посидеть денёк в комнате одной, подумать. Еда и вода тоже не слишком нужны. Вон сколько сил.
Меня вновь схватили за руку и потащили по коридору в нашу комнату, где толкнули на кровать.
— Посидишь, подумаешь над своим поведением. Ещё одна такая выходка, и я тебя упеку в психдиспансер, а твоего ублюдка сдам в детдом, как и собирался изначально. И брата вместе с ним. Я ясно выражаюсь?
— Да, — прошептала я, подтянув колени к груди и обняв их обеими руками. — Сам ты ублюдок, — дополнила одними губами.
— Повтори, я не расслышал, — усмехнулся парень.
— Я всё поняла, Егоров. Больше такого не повторится.
— Вот и умница.
Меня ласково погладили по голове и оставили одну, ругать себя за несдержанность.
В очередной раз задалась вопросом, зачем Стасу это всё нужно? Или это реально такая извращённая любовь, больше похожая на месть? Только кому? И за что? Мне? За то, что я его так и не смогла полюбить? Но ведь сам знал, на что шёл, ставя такое условие. Знал, что я люблю другого. Или думал, что я проникнусь его благородными порывами и тут же брошусь на шею? Или реально думал, что убью собственного ребёнка, если уж ради брата согласилась на эту дьявольскую сделку? Что вообще за бред?
А перед глазами лицо расстроенного сына...
"Ничего, мой хороший, мамочка больше не допустит такой оплошности и на этот раз непременно придумает, как вывести тебя из дома. И в этом ей поможет твой папочка. Он тебя уж точно в обиду не даст".
Надо только придумать, как всё это провернуть… До этого мне ни разу так и не удалось этого сделать, хотя я пыталась. Но раньше и Артём не искал со мной встреч. А передавать через третьих лиц такую новость я опасалась. Кто знает, за кем следит мой муж, помимо Аньки. Её, знаю точно, после наших встреч всегда проверяли, не оставила ли я ей каких записок и чего-то подобного. Как и то, что нас слушали. Потому и не рассказывала ей ничего никогда. Так что подруга отпадает. Остаётся надеяться, что упрямство Акимова по-прежнему сильно, и он сам придумает, как со мной встретиться. Лишь бы не убил за такие новости...
ГЛАВА 8
Артём
— Лесь…
— Акимов, нет!
— Олеся…
— Нет, сказала! Как ты вообще себе это представляешь? Меня к ней на пушечный выстрел охрана не подпускает, как я передам ей эту записку? Попроси Аньку…
— С Анькой, она на связь больше не выходит. Подозреваю, последняя прогулка, где я, не скрываясь, подошёл к ней в пиццерии, и потом, встреча в доме Юрьевых, вынудила Стаса изолировать её.
— Стаса ли? — уточнила, поморщившись, подруга. — С чего ты взял, что Галя не сама отстранилась ото всех?
— Ты снова судишь предвзято, — упрекнул я девушку.
— А как я должна судить? — огрызнулась она. — Я ещё не забыла, как ты с ума сходил, когда она ушла. Так с чего мне радоваться надо, что ты снова лезешь в эту петлю?
— Потому что ты мой друг?
— Вот потому, что я твой друг, и говорю тебе — нет!
— Лесь…
— Акимов, не беси меня!
— Ты и сама себя бесишь неплохо. Мне и стараться не надо.
— А-а, я тебя ненавижу! — выдала Олеська, топнув ногой.
Я наблюдал за проявлением её эмоций с долей насмешки и терпеливо ждал, когда она успокоится. Смертина хоть и была довольно эмоциональной девушкой и скорой на суждения, но, как другу, ей цены не было. Ей и Ксюшке. Обе могли меня ругать на все лады, если считали нужным, но в помощи никогда не отказывали. Вот и теперь, Лисёнок, немного побесившись, всё же согласилась мне помочь.