– Надо узнать, что тебя тревожит, не дает отпустить детей в путь, который возможен, но если останавливать, выльется в опасное и гремучее, которое не надо доводить до края. Лучше понять, что тебя тревожит, главное, что смотрит из прошлого, держащее на месте, не давая шагать, вечно бояться настоящего, как факт становления будущего, ибо категории тесно связаны, как с собой, так с прошедшим потоком событий, которые несут страхи, от которых отказ. Начни говорить, из слов поймем, что тревожит, не давая отпустить, начать жизнь. Она направление избирает, как рост над тем, что тревожит, мешая жить, не вечно вспоминать прошлое, думать о нем, не видя реку, в которую входишь. Не можешь здраво пойти вперед, если также не откажешься от памяти. Теперь говори, пусть слово несет суть. Не бойся правды, следуй за ней, покажет суть, которую хочешь узнать.
Мада спросила, выразив причастность к высказанной теме, которая задела:
– А как следовать за прошлым, чтобы представить в памяти, не позже?
Она дотронулась до головы, с вопросом посмотрела на своего сына, поражая его удивлением, которое не трогало и никак не отвлекало от сути слов. Говорю, обрисовывая нужную картину, которая отразит поиск:
– Чтобы очутиться в памяти и понять себя, как прожитое явление и событие, манящее проговорить и понимать суть, которая сейчас не видна. Открыть голову, посмотреть внутрь, увидеть стремления, произрастающие корнями и начать следовать за ними, как идти вниз себя и видеть то, чего нет, только проживаемое явление, которое хочешь увидеть и понять. Значит, узреть в словах, как жить во временах, которые оживают тенью в произносимых словах и идут вверх, к небу.
Продолжаю сложную для понимания мысль, которая витиевата в сути:
– Проходящие тени прошедших явлений, словно призраки, обладают голосом тонким воздействием, которое ощущаешь морозом по коже, холодом в веках и шепотом за краем глаз, видящих картину прошлого. Шагаешь за свои глаза, то есть движешься вовнутрь, видишь причину, по которой не разлучиться со временем, которое оставило памятные даты, кадры минувших лет, имена любимых людей, канувшие в Лету, теперь воспроизводимые заново, восстанавливаемые в зрачках души. Обращаешься с вопросом, почему тебя преследуют после стольких лет, как из прошлого падает тень, почему не живут в прошлом, а мучают прожитым. Ответ прост, не можешь отпустить свою память, дабы она улетела назад, больше не тревожила колыхание век.
Настраиваю Маду на искренний разговор, который сейчас необходим:
– Не держись за прошлое, оседающее пылью на ресницах. Мешает вновь подняться, открыв глазам настоящее. Ему мешается прошлое и ушедшее, как не нужный груз, который давит на плечи, заставляя к земле пригнуться и не замечать, как свистят крылья жизни. Видеть реальность, как значительную данность явлениям, которые видишь третьим открывающимся зрением, когда смотришь вглубь себя, то есть на опыт того, кем ты была. Теперь, Мада, расскажи, что помнишь, каждую деталь, которая тревожит и не дает взмыть душе в настоящее, наступающее здесь и сейчас. Времени может и не быть, если постоянно сидеть, выкидывая его в прошлое, которое является ненасытным и злостным по отношению к часам, поедая, что видит, ничего не оставляя, не давая пожить реальной жизнью, узреть, что она уходит от нас. Мама, говори то, что тебя тревожит, не даст отпустить детей в путь, который для нас является важным, а не видимым с одной стороны зрения.
Мада осеклась, потушила взгляд, но внутренняя готовность выговориться сильнее, чем осознание, пришедшее позже искры, зажегшей слова, что оказались быстрее, чем вылетевший воробей, которого не поймать:
– Мы раньше жили на Уране, но устали пребывать, ибо скучно. Так же, как и вы, прощались с родителями, но сделали быстрее, значит, мы воспитали отличных детей. И мы выросли, нам теперь трудно вас отпустить на волю, как неоперившихся птенцов из гнезда, которые упадут, если их не подобрать. Не спасти от ужасной судьбы. Она взрастила семя раздора, которое надо достать из сердца, не следуя за путем, который привел туда, что сотворили со своими родителями, жившими на Уране. Обычная планета, ставшая ядом для юных душ, которые отравились радиацией, не пожелав остаться, ждать...
Её речь стала исповедью, чем обычными словами, от которых не ждешь ничего, и они служат для заполнения пустоты, неловко оставленной таковой, и матери хотелось заполнить, хоть позже, спустя время и годы, оставленные позади, но вина осталась яркой и явной в свете глаз:
– Могу ли простить себя? Могут ли простить наши родители, ибо наша вина вдвое больше, чем возможная ваша, но в ней ничего не вижу, только в своей жизни, которая пролетает мигом в часы осуждения, тело не слушается меня. Мерещится снова дальняя покинутая планета. Она встает виной в глазах, как в дни, что родители помнят острее, чем мы. Они угрожали, как узнали мысль, затем увещевали и отговаривали, не следовать на Фаэтон. А потом молили, не покидать свою родину, а остаться там, никуда не стремиться, если боль дают воспитавшим родителям. Да, память моя, так больно с тобой…