Элла, как хорошо, что ты этого не видишь, ты была бы очень огорчена. Закрыв глаза, я остановился на выходе с кладбища, как на пороге между этой жизнью – с ней, и той – без нее, жизнью, в которой не будет ее смеха, ее голоса, ее волос, касающихся моего лица – ничего.
Нет, Элла, нет. Не оставляй меня. Нельзя оставлять тех, кого ты приручила, кого ты приучила к себе. Как же буду засыпать без тебя. Как же я буду просыпаться без тебя.
Моя рука шарила по пустоте в поисках ее руки, слезы текли ручьем. Привалившись к столбу кладбищенских ворот, я плакал о том, чего больше не вернуть, и понимал, что до моей смерти, момента, который я страстно хотел приблизить, оставалось еще так долго…
Человека, подошедшего ко мне той ночью, когда я распростился со смыслом своего существования, я не видел ни до, ни после. Морщинистое лицо, бесцветные глаза, глядящие мимо, но никогда – прямо на тебя, тонкий сварливый голос.
— Не положено, молодой человек. Не положено!
Я вытер лицо и поднял голову, продолжая опираться на столб. Кладбищенский сторож? У нас их сроду не было, но, тем не менее, человек выглядел так, как они; во всяком случае, я представлял себе людей данной профессии точно такими: в черном плаще, шляпе, с тростью в руке.
— Отойдите от ворот, - потребовал сторож. – Говорю же, не положено.
Я сделал шаг – не вперед, на выход, а назад, отступив туда, где все было пропитано смертью, и где еще еле слышен был аромат Эллиных волос.
— Я не знал, простите. Просто сил не осталось.
Неожиданная встреча немного отвлекла меня от моего большого горя, и я нашел в себе силы даже не всхлипывать – ненадолго, правда, потому что при следующих словах сторожа слезы снова потекли рекой.
— Все бы отдал за еще один день с ней, ведь правда? – спросил сторож.
Не в силах что-либо вымолвить, я кивнул.
— Любил ее?
— Больше жизни, - прошептал я.
— Самоубийцы попадают в ад, - сказал сторож. – Я слышал, маменька ее больших денег отвалила за похороны, но это девочку не спасет. Они все попадают в ад, а у нас остается свой ад – на земле, в ожидании конца, который все равно не соединит нас с ними.
— Но почему?!
— Грех самоубийства – тяжкий грех, молодой человек, - сказал старик, глядя куда-то вдаль. – Самоубийцы оказываются на самом дне, там, где вечность пытает их кое-чем похуже раскаленной сковородки: одиночеством, которому нет конца. Даже убийцам легче, ибо им хотя бы на земле отпускаются все грехи.
— Она не могла иначе, - сказал я. – Она не была создана для этого мира, ее мать… ее отчим…
— Слабенькой она была, твоя невеста, - прервал меня сторож задумчиво. – Но ты ведь сильнее. И ты можешь помочь ей, если очень захочешь, и если у тебя хватит мужества.
Слезы высохли моментально, когда я понял, что старик не шутит, что в его морщинистых руках и правду есть сила, которая может вернуть мою Эллу к жизни. Я вытер их рукавом, на котором уже намерзли льдинки, выпрямился. Затихли голоса позади, стало не слышно шагов, застыл на половине дуновения ветер.
— Я сделаю все, что хочешь, - сказал я в абсолютной тишине.
На кладбище, казалось, стало еще темнее после этих слов. Я почувствовал, как под воротник, наливаясь тяжестью, заползает что-то холодное и чужое, обвивая шею и сжимая ее – легонько, но так, чтобы я ощутил присутствие. Поднял было руку, чтобы стряхнуть это, но опустил ее под внимательным взглядом сторожа. Замер, стараясь не обращать внимания на то, как это холодное и чужое ползет ниже, туда, где под рубашкой забилось, задергалось в испуге сердце.
— Я не заставлю тебя продать душу дьяволу или отдать ему своего первенца, - сторож говорил, снова глядя не на меня. – Но Элла вернется, не зная о том, что умирала… И сразу после того, как она вернется, ты перестанешь любить ее. Согласен?