Александр, так же как и Павел когда-то, стал спускаться а подвальное помещение и работать. Он делал шкафы, этажерки.
Только Павел работал с песней и в песне забывал свое горе и нужду. На каждый трудовой грош он смотрел радостно, особенно когда на столе лежала коврига хлеба. Я знал, что от этой ковриги и мне тоже попадет ломоть.
А в доме Александра поселилось молчание. У Александра под верстаком, в стружках, всегда стояла бутылка водки. Он молча работал и изредка поглатывал из горлышка, а потом заедал мятой. Все делалось друг от друга тайком.
И в меня вошла эта скрытность. Получая деньги за пение в церкви, я стал прятать их или тратить на учебники, на книжки, на хлеб. Брат злобно молчал. Иногда он говорил:
— Жрать садишься, а деньги берешь себе.
В другой раз он мне предложил:
— Вот что, милейший. Довольно тебе шляться в школу. Все равно от этого толку не будет... Чего смотришь? О чем ты думаешь? Ученым хочешь быть? Не будешь. Айда-ка в завод работать.
Я заплакал.
Мною был пройден трудный путь. Я уже видел впереди конец своего учения. И я не знал, как покину школу, как расстанусь с Петром Фотиевнчем и Алексеем Ивановичам. Я к ним привык. В них я чувствовал неиссякаемый источник знаний, который лился так же, как из огненной летки домны льется красная кровь земли и превращается в рельсы, провода и машины Мне хотелось познать всю премудрость науки и труда. Я чувствовал, что в мое сознание брошены зерна, и они, как весенним теплым утром, проросли сильными побегами. Проросли и потянулись к свету, к солнцу.
На другое утро я пришел пораньше в школу и заглянул в учительскую. Там сидел Петр Фотиевич один, что-то писал.
Я робко вошел и рассказал ему все, что за эти последние дни меня волновало... Я не мог сказать, что думал ему передать, и под конец вдруг разрыдался.
Учитель заботливо подошел ко мне, усадил и, взяв со стола большую книгу, задумался. Его серые глаза были устремлены куда-то в окно, на улицу, в серый зимний нарождающийся день. Щека его, как обычно, бугрилась. Он как будто что-то раскусывал на зубах, от чего складка возле носа углублялась. Потом он укоризненно сказал:
— Ты хорошо учишься, но лучше того шалишь, озорничаешь. По твоему поведению давно тебя нужно исключить. Это вот и мешает. — Он говорил, точно обдумывал каждое слово. — С батюшкой у тебя нехорошо... Если бы ты был во всех отношениях... можно бы тебе выхлопотать стипендию. Ну, хорошо, — решительно сказал он, — иди... Успокойся и учись... Попробуем...
Через несколько дней брата Александра посадили в тюрьму. В дом пустили квартирантов, а я ушел жить с Ксенией Ивановной в дом Цветкова.
В цветковском доме мне было весело. Мы поселились в заднем доме под голубятней. Впереди жили Денисовы. И я теперь со своим другом Ванюшкой был связан и в школе и дома.
Обширный цветковский дом, окруженный, как хороводом. строениями, был шумный. С нами был Мишка Цветков, Васютка Денисов, брат Ваньки.
Ранним утром мы гурьбой отправлялись в школу, а вечером так же вместе возвращались.
ГОНКИ
Любимым занятием нашим была езда на подводах. Возвращаясь из школы домой, мы подкарауливали ломовых извозчиков, которые ездили с базара на товарный двор порожняком. Обычно каждый извозчик работал на двух лошадях, запряженных в широкие розвальни. На передней он ехал сам. а задняя шла в поводу. Мы заскакивали на розвальни задней лошади и отправлялись, посвистывая, поухивая. Извозчики на нас не обращали внимания. Стоя на передних дровнях, они равнодушно оглядывались на нас. погоняя лошадей. Мы доезжали почти до самого дома и соскакивали, довольные, что прокатились.
Но раз это катание нам обошлось дорого. Мы трое присели на задние розвальни и наблюдали за извозчиком, как он посмотрит на непрошенных пассажиров. Но извозчик.. здоровый, краснолицый парень, равнодушно подсмотрел на нас и слегка улыбнулся.
— Н-н-ничего, ребята, з-з-з-начит д-д-доедем, — успокоенно сказал Ванюшка Денисов и пробрался к передку дровней. Он встал на ноги и, держась за вязок дровней, поухивал, посвистывал.
Лошади шли крупной рысью, и нам нравилась быстрая езда. Но, не доезжая квартала два до места, где нам нужно было слезать, извозчик встал на своих дровнях, лихо закрутил над головой вожжами и крикнул. Копи помчались галопом.
От неожиданного толчка Мишка Цветков кубарем вылетел из дровней.
— В-в-вот... олух, — весело заметил Денисов. — Не мог ус-усидеть.
Кони мчались. Мы в восторге от быстрой езды весело обменивались замечаниями.
— О! Здорово!
— А н-н-наша л-лошадь кра-красивей бежит.
— А как, — спросил я, — мы слезем?
— С-с-сбавит... — уверенно сказал Денисов.
Но кони не сбавляли.
— Ванька, скачем, — предложил я.
— Н-н-ни черта... сиди знай.
Извозчик снова закрутил вожжи. Кони, поджав уши, мчались, что есть сил. Извозчик неожиданно для нас свернул в переулок.
Дровни раскатились, ударились отводом о столбик. Денисов качнулся и сел на дровни. Зубы его чакнули, лицо съежилось. Держась за дровни, он с досадой проговорил:
— Во посадил редьку... Чуть яз-язык н-не откусил! К-к-куда это он п-п-погнал?
Из-под копыт лошади в нас летели жесткие комья дорожного снега. Денисов загораживался рукой. Бок, плечо, и шапка его облепились снегом. Он сплюнул: в рот попал комок снега. Извозчик оглянулся на нас. На лице его была озорная улыбка. Он то и дело взмахивал вожжами, покрикивал. Мы со страхом смотрели вперед.
Ванька замахал рукой извозчику и крикнул:
— Д-д-дядя!... Ос-останови!..
Но дядя не остановился.
— Л-лешка, скачи! — крикнул Денисов. — С-слезай! А то он н-н-нас ув-в-езет к-к-к чертям н-на ку-ку-кулички.
Я нацелился и прыгнул. Мне показалось, что земля завертелась. Я ткнулся в сумет снега к забору, чувствуя, что в рот, в нос, в уши мне лезет снег. Но тут же вскочил на ноги, смотря вслед быстро удаляющемуся товарищу. Сквозь серую дымку снежной пыли я видел, что Денисов машет руками и что-то кричит, а затем он скрылся за поворотом.
Я отряхиваю с себя снег. За воротник набился снег. Холодными, острыми струйками он стекает вниз по голой спине. Сумка с книжками валяется в стороне. Вижу — идет Денисов, припадает на одну ногу. Он весь в снегу, у шинели правая пола почти напрочь оторвана.
— В-вот п-п-прокатились, — держа оторванную полу шинели в руке, сказал Денисов.
На щеке и носу его кровь.
— Я по дороге м-м-мордой п-проехал, — вытираясь рукавом, пояснял Денисов.
— А я хорошо соскочил, — сказал я, хотя чувствовал, что мои коленки саднят.
— Я в-в-видел... Хребет не с-с-с-сломал?..
Но у меня вдруг затосковало сердце: я увидел, что у моего сапога оторвался каблук. Он болтался на подошве, а когда я пошел, каблук захлопал мне по пятке.
— Все н-ни-чего. за шинель мне п-п-попадет, — печально рассматривая оторванную полу шинели, с досадой говорил Денисов. — П-п-прокатились... Нет, бг-бг-бг-боль- ше — к черту!..
Дома я слышал, как мать Денисова встретила своего сына:
— Ванька!.. Что это?.. Господи!.. На тебе одежа, как на огне горит.
О своем каблуке я не сказал Ксении Ивановне. В этот же вечер подвязал его мочалиной и пошел к родительскому дому, к дяде Феде. Он встретил меня обычным словом:
— Ну что, Олешка?
— Вот оторвал каблук у сапога.
— Каблук? Где это тебе помогло?.. Ну, снимай, я притачаю.
Дядя Федя сел на свое обычное место и принялся починять мне сапог.
— Ох, Олешка, Олешка!.. Видно, тебе на голове хоть кол теши, ты одно свое — озорничаешь.
Любили мы из школы заходить также на заводский пруд, где каждую зиму устраивали ипподром. Мы там гонялись друг с другом.
Раз почти половина класса пришла смотреть наши гонки. Я должен был в этот день гоняться с Егором Еремеевым.
— Т-т-тяжел ты бг-бг-бг-будешь, Егор, с Лешкой гоняться, — сказал ему Денисов.