— Поджог, не иначе. Наверно, у магазинера недостаток: разворовал.
— Мошенство...
— Знают, как хоронить концы.
Как из земли выросли двое полицейских и околоточный. На их фуражках тускло светились медные бляхи.
— Господа, смотреть не время, — закричал околоточный: — Давайте отправляйтесь работать.
— Куда?
— Ну, известно, на пожар.
— Иди, если тебе охота.
— Без разговоров.
Люди разбежались и потонули в красноватом сумраке ночи.
Где-то заиграла гармонь. К ней ухарски подпелись несколько молодых голосов. Свистел полицейский свисток. Гармоника то замирала, то снова слышалась в другом конце площади. Рядом со мной стоял низкорослый человек в рваном бараньем полушубке и смеялся:
— Парни духов дразнят. А духи делом занялись... Озорство. Только не поймать. А ведь занятно горит, — продолжал мой сосед, смотря на пожар. Его бородатое лицо было чуть освещено заревом. Глаза светились, как потухающие угли. В них отражался восторг перед редким зрелищем. И меня охватывала непонятная радость.
Я без сожаления смотрел, как огонь уничтожил первый сарай, обнажив огромный золотой вал тлеющих углей. По нему пробегала шелковая голубоватая волна, а рядом огонь злобно уже охватил соседний сарай, искромсал крышу и, шипя, тысячью языков высовывался сквозь решетник. В этой игре огня и теней было что-то радостное, уничтожающее и жадное.
Вдруг все зарево всколыхнулось; раздался глухой подземный удар, и тысячи горящих углей взвились вверх со снопом черного дыма, разрослись в черном своде неба и полетели вниз красными птицами. Крики восторга и испуга раздались возле меня.
Где-то крикнули:
— Во ка-ак! С керосинцем!
На Лысой горе временно примолкший колокол снова торопливо и испуганно закричал. Ему отозвался воем заводской гудок, все слилось, в ушах гудело, будто тысячи шмелей носились в черном воздухе. Как встревоженные муравьи, вползали на гору черные силуэты людей.
Но вскоре это зрелище стало утомительным. Люди равнодушно расходились позевывая. Ушел и я домой.
Павел пришел домой уже перед утром, усталый, закопченный.
— Ты был на пожаре? — спросил он меня.
— Нет.
— Ну вот, всех переписывали, кто был.
— А кто не был?
— Тоже переписывали, попадет.
Этот пожар был началом наших бед. Реже и реже мастер Заякин давал нам работу. Иной раз часов до восьми он толкался бестолково по цеху, а его ожидали группы рабочих. Он подходил к ним и спокойно говорил:
— Делать нечего, идите погуляйте.
Рабочие группами уходили «гулять», завистливо смотря на своих товарищей, получивших работ)'.
Начали задерживать уплату денег. Рассчитывали талонами в потребительское общество. Мы звали это общество «обществом грабителей». На талоны покупали сахар и по удешевленной цене продавали его мелким торговцам.
Однажды, проходя по площади, я заметил скопление людей возле памятника Николаю Демидову. Все с любопытством смотрели на бронзовую статую князя-крепост- ника и хохотали: одетый в дорогую шубу, князь стоял на каменном пьедестале возле женщины в короне, протянув РУку к заводу. Из-под распахнутой шубы на груди князя видны были ордена, а через плечо была одета грязная холщовая сума, которые носят нищие.
— Дожил, ваше сиятельство, что по миру пошел, — смеясь, крикнул бородатый рабочий в кошмовой шляпе, в конопляных лаптях-прядинках.
— Ишь, не лень было кому-то.
— Дураки, право дураки, — кричал кто-то сзади: — Это медь, она все вытерпит. „
Вдали свистнул полицейский свисток. К памятнику приближался отряд конных полицейских. Люди нехотя отходили от памятника.
Рядом со мной шагал черноусый строгаль Судин и недовольно говорил:
— Чем хотят взять! Этим их не проймешь. Демидов не пойдет с сумой. Скорей нас по миру пустит, — и Судин, сплюнув, добавил: — По-моему, еще плохо жмут нашего брата. Надо крепче прижать, чтобы все заверещали от боли и тоски, тогда скорей бы додумались, что делать. Не суму надевать на медяшку надо, а живых Демидовых по башкам... Вот.
Вскоре уволили Женьку Люханова. Выкладывая инструмент для сдачи, он мрачно пересчитал зубила и напильники. Я спросил его, куда он теперь думает идти работать? Люханов решительно сказал:
— Не пропадем. Они думают, что свет клином сошелся? Ни черта. Лучше еще, что уволили. По крайней мере года через два-три приеду, они мне не тридцать копеек дадут, а гривен восемь, а то и весь рубль... К черту, под лежащий камень вода не потечет...
— А на одном месте камешек-то обрастает, — улыбаясь, возразил Никита Васильев.
— Чем?.. Мохом?.. А мох да грибы —это плесень. К черту!
Гремя инструментом, он решительно зашагал к инструментальной.
Спустя месяц и меня постигла та же участь. Утром мне работы не дали. А табельщик написал ордер и, подавая, сказал:
— Пойдешь в контору и получишь расчет.
— Как?
— Так, очень просто. Уволили, значит. Понятно?
Спорить было бесполезно: все было ясно и понятно.
ПЕРВОЕ ПУТЕШЕСТВИЕ
Итак, я безработный, собираюсь ехать на другой завод. На какой — я еще не знаю, но еду работать слесарем, а не учеником. Я уже теперь уверенно работал напильником, молотком и зубилом, а молотком бить научился даже размашисто и красиво.
Дома мне собрали котомку: положили сухарей, смену белья. К поезду меня провожала сестра Фелицата. Она была грустная и молчаливо смотрела на меня, когда я стоял на перроне в ожидании поезда и тоже молчал, словно нам говорить было не о чем, а когда звонок известил о подходе поезда, Фелицата забеспокоилась и заговорила:
— Ну, смотри, живи хорошенько, слышь? Водку не пей. Один теперь будешь жить, и присмотреть за тобой будет некому.
Я видел, что она плачет, но старается это скрыть от меня. А когда я садился в вагон, она смахнула слезу концом шали, перекрестила меня и проговорила на прощание:
— Пиши смотри, как там устроишься... Прощай... Ну?
Перед отправлением поезда прибежала Екатерина.
Она вошла в вагон и глазами искала меня среди пассажиров. Увидев, быстро подошла и, сунув мне сверток в промасленной бумаге, торопливо, задыхаясь, проговорила:
— Чуть поспела... На-ка... Поешь дорогой-то... Пирога я тебе принесла с капустой... Паше проводить тебя некогда. На работе он все еще... Прощай... Не поминай нас лихом-то...
Голос ее дрогнул, но она не плакала. Глаза ее были сухи, они как-то заострились в углах и светились тихой затаенной грустью. Выбившаяся из-под платка прядь волос еще более придавала ее лицу грустный вид. Она поцеловала меня. Это был единственный и первый поцелуй Кати. Он ожег меня в самое сердце. В нем я осязательно почувствовал искреннее чувство этой женщины ко мне. Хотелось сказать ей что-то ласковое, но я не мог найти нужных слов для этого. А за это время дали звонок отправления. Катя заторопилась и побежала к выходу, говоря на ходу:
— Ой, кабы не уехать! Ну, прощай, пиши, как там...
Я посмотрел ей вслед и с болью подумал о ней и о сестре: «А может, больше не увижу их».
Поезд тронулся, я вышел на площадку вагона и выглянул. Сестра и Катя стояли рядом на перроне. Катя махала рукой, сестра, должно быть, плакала. Она недвижно стояла, утирая глаза концами шали и смотрела вслед уходящему поезду.
Я еще ни разу в жизни не ездил по железной дороге. Для меня было необычайно интересно сидеть в вагоне и смотреть в окно. В душе было чувство восторга, подавленное боязнью. Будто я оторвался от земли, на которой крепко сидел, и сейчас стремительно лечу в неизвестность, одинокий, далекий от своих близких.
Зимнее солнце уже спустилось к горизонту и бежало вместе с далекой черной цепью гор, будто где-то впереди они хотели встретить наш поезд. Заводское селение, раскинутое по отлогим холмам, удалялось. Вот из-за пригорка показалась Лысая гора с пожарной каланчой, похожая на каравай хлеба, у подножия ее дымил завод. Потом поезд врезался в каменную выемку. Я жадно смотрел назад. Когда поезд вышел из выемки, солнце уже спряталось за выступом горы. Мне стало грустно... Представилось, что вот сейчас Катя и Фелицата идут домой, потом молча расходятся, не попрощавшись друг с другом, и каждая теперь спешит к своему делу. Они обе мне дороги, к обеим у меня теплилось чувство благодарности, уважения и любви. Я только сейчас остро почувствовал тоску и одиночество. Но меня утешала мысль, что я буду больше зарабатывать в другом месте, что мне, одинокому, немного нужно будет на хлеб. Большую часть заработка я могу тратить на одежду, на книги. Мне представлялось, что на мне красивый костюм. Где-то я встречу красивую девушку. Женюсь на ней. Окрепший в жизни, я безбедно буду жить. Вот рядом со мной идет она, красивая, веселая. Я ее люблю. Как ее зовут — я еще не знаю, но осязательно чувствую ее близость. Какой-то особый аромат опьяняет меня.