Его жена плелась сзади. На ней была ватная суконная кофта. Голова замотана большой пестрой шалью, из- под которой смотрело молодое румяное лицо с большими красивыми глазами.
— Туговато стало рабочим-то, — заговорил старик, широко переставляя батог, — жизнь-то пошла как-то не в ту сторону, куда надо. А это потому, что уж больно много вашего брата развелось, мастеровых-то, тесно стало жить на земле. Я вот иду, смотрю на тебя и думаю: идешь ты такую даль работы искать и думаешь, поди, что тебя там с хлебом с солью встретят? Как бы не так. Везде, мил человек, одинаково. Думали, что лучше будет, если на каждом шагу заводов натычут... Нет... Это только спутало все. Нем больше заводов, тем больше вас, мастеровых, а крестьян меньше. Почему хлеб дорог стал? Потому что крестьянин тоже на завод побежал. Не сидится ему в деревне, на земельке, за долгим рублем потянулся... А то позабыл, что вся жизнь и сила в хлебе насущном. Хлеба много, и жизнь хороша... Прет на завод, а того не смекает, что он на заводе будет не свой сам себе, а проданный хозяину. Завод по гудку жить приучает. Он, мил человек, всю волю отнимает у человека. По гудку работай, по гудку ешь, по гудку спать ложись, по гудку вставай.
Я впервые услышал эти мысли, выраженные стариком так откровенно. Но в его тоне я чувствовал что-то мне чужое, не трогающее меня. Мне только зловещими показались его слова: «везде одинаково». А он продолжал:
— Ты брось, мил человек, работы себе искать на заводе. Иди-ка лучше в деревню. Там покойней живется и сытней. Ты молодой еще! Обживешься, женишься, и тепло тебе будет с бабочкой, молодайкой!..
Глаза старика заискрились. Он обернулся и снова крикнул жене:
— Настюша, не отставай, милая...
— Все мы, понимаешь, тянемся куда-то, — заговорил снова старик, — по-моему, это слабость человеческая. Это давай. Это давай. Все давай. А то не знаем, что в своих желаниях мы запутываемся, как мухи в тенетах, и гибнем. Чем меньше человек имеет, тем он счастливее живет. Да!
— А у тебя ничего нету? —спросил я. Его рассуждения меня начинали злить.
— У меня?.. — метнув бровями, покосился на меня старик. — Хм! Ты, мил человек, ко мне в душу-то не лезь, — и, как бы забыв о моем присутствии, он зашагал быстрей, сердито тыча батогом в дорогу. Потом запел слабеньким голоском, смотря в даль трактовой дороги:
Мне не хотелось его слушать, я сбавил шаг и, поровнявшись с Настюшей, пошел с ней рядом.
— Чего это он тебе напевал на уши-то? — спросила она.
Я рассказал ей.
— А ты бы спросил его, какой он сам-то?..
Женщина показала вслед старику кулак.
Потом, тронув меня за рукав, тихо сказала:
— Не торопись... Пусть идет старая перечница... Ты Думаешь, он богу молиться идет?.. Черта с два.
— А куда?
— За мной следит, чтобы я его, лысого дьявола, не обманула. Как плесень, по моим пятам таскается. Проповедник!
Настюша откровенно рассказала мне, что она вышла замуж за него из-за бедности.
— Сундуки у него ломятся добра-то. Деньжищев куры не клюют. Ему хорошо говорить, нужды-то не видит он.
Женщина вдруг остановилась.
— Погоди-ка, у меня в пим что-то попало.
— Настюша, не отставай, —донесся голос старика.
— Да иду, — крикнула она, — ногу у меня чем-то трет. — И тихо добавила: — Околеть бы тебе, проклятый... Ну-ка подержи меня, — обратилась она ко мне и, взяв меня за руку, стала стаскивать валенок с ноги, — держи хорошенько, а то упаду.
Стоя на одной ноге и подогнув другую, она вытряхнула что-то из валенка, сунула ногу в валенок и, не отпуская моей руки, пошла.
Старик дождался нас. Мы подходили, а он, подозрительно смотря на нас, проговорил:
— Как вы скоро ознакомились.
И до самой деревни Шведовой он не отходил от нас. Его Настюша шла рядом, капризно надув губы. Потом я слышал, как старик тихо и строго сказал ей:
— Ластишься к каждому сверчку, богомолка, — и обратился ко мне: —Ты, мил человек, иди давай своей дорогой, мы ведь тебе не по пути. Сегодня еще дойдешь до Верхотурья, а там в монастыре переночуешь. Там есть дом такой, ни копейки не берут за ночлег.
Я спросил:
— А вы где будете ночевать?
— А тебе для чего это знать? — скосив глаза на меня, спросил старик.
— Веселей компанией-то.
— Ну, мы идем не веселиться, а богу молиться... Вот что.
Старик оттеснил плечом Настюшу от меня и повернул к маленькой избенке. Настюша оглянулась, улыбнулась и кивнула мне головой в знак прощания. Я зашагал дальше.
Утром другого дня я покинул серенький, неприветливый. с множеством скученных в одно место монастырских церквей захолустный деревянный городишко Верхотурье и вышел на трактовую дорогу, ведущую к Сосьвинскому заводу. Скучный и утомительный путь! Дорога проложена среди непроходимого таежного леса. Здесь не стройные мачтовые веселые сосны, какие встречали и провожали меня на Верхотурском тракте, — здесь хмурый ельник и пихтач — густой, темный, молчаливый. Местами через тайгу когда-то прошел бурелом и нагромоздил горы гигантских деревьев, вывороченных с корневищами, с землей. Непролазная чащоба, закиданная глубоким покровом снега, и мертвая тишина. Здесь и ветру, должно быть, тесно гулять.
Я уже прошел верст двадцать и не встретил ни одной души. Меня провожали только высокие придорожные пни с причудливыми белыми шапками снега. То и дело дорогу из тайги пересекали следы каких-то животных. Я не знал, чьи это следы, и напряженно прислушивался к каждому шороху. Упадет ли с дерева ком снега, перепрыгнет ли с ветки на ветку какой-нибудь маленький зверек, — все заставляло меня настороженно оглядываться по сторонам. День на этот раз выдался хмурый. Низкие тяжелые облака плотно закрыли солнце, расстилая сумерки.
Я думал, что туда, в тайгу, в глушь, куда я направлялся, не дошло еще наше общее несчастье — безработица. Что если стало тесно у нас, то там, быть может, более свободно.
Уже стало смеркаться, а мне все еще не встретилось ни людей, ни жилья. Я ускорил шаги. Снег под ногами рассыпался, как сахарный песок, и мне чудилось, что ночные потемки быстро выползают из тайги, стелются, догоняя меня. Где-то в глубине тайги треснуло дерево и упало.
Только уж когда потемки плотно сковали лес, я вдали увидел огонек. Он ласковой звездочкой мерцал и улыбался.
В душной, одинокой, заброшенной в тайгу избе я переночевал среди неприветливых людей и утром зашагал дальше, в глушь. Шел и не знал, что меня ожидает там. Шел, чтобы отыскать себе работу, чтобы не подохнуть с голоду.
СОСЬВА
Мне показали на новый низенький бревенчатый одноэтажный дом, где жил Женька Люханов. В небольшой кухоньке меня встретила белокурая, синеглазая девушка. Она недоверчиво осмотрела меня с ног до головы и спросила:
— Вам кого нужно?
Я сказал. Она вытерла о полотенце белые маленькие руки и повела в угловую комнату, говоря на ходу:
— Евгений Ферапонтыч, к вам пришли.
Мне показалось немного странным и непривычным — Евгений Ферапонтыч», словно я шел не к товарищу, а к какому-то уже совсем взрослому, незнакомому человеку.
— Кто там? — услышал я знакомый голос.
Я вошел. Женька остолбенел.
— Поди, не ждал? — сказал я.
— Ленька! — воскликнул он и схватил меня за руки. — Ты как попал сюда?
— А вот так и попал. Путь человека неизмерим, и неведом конец его, — сказал я словами богомольца и без приглашения, стащив с плеч котомку, стал раздеваться.
Женька засуетился: без надобности переставил керосиновую лампу на столике, покрытом газетой, оправил одеяло на сколоченной из досок койке.
— Вот здорово! Когда приехал?
— Не приехал, а пришел.
— Вот здорово!
— Ты что, перепугался, что ли?