— Да нет. Как-то это вдруг неожиданно.
У косяка двери стояла девушка. Ее светло-русые волосы непослушно спускались на виски кудреватыми прядями, маленькое лицо с тонким носиком в рамке волос казалось детским и улыбалось.
— Давай садись, рассказывай.
Девушка скрылась.
Мне показалось, что Женька заметно вырос и раздобрел. Мелкие веснушки с переносицы исчезли, а на верхней губе начали пробиваться черные усики.
— А я вот здесь живу, — рассказывал Люханов, — ничего, только скучно. Лес кругом. Ты видел, у нас на улицах-то еще пеньки стоят. Товарищей нет. Ребята мне здешние не нравятся. Задиры какие-то. Прошлый раз на вечеринке драку учинили, меня чуть не избили. Если бы вот не эта штука, пожалуй, изуродовали бы. — Женька потянулся к столу и достал из ящика маленький никелированный револьвер-бульдошку, — хотел просто попугать, а вышло... попал одному в нос, покарябал... Ничего, он не сердится.
В дверях показалась девушка и спросила:
— Самовар поставить, Евгений Ферапонтыч?
— О, если можно, Женя, — подходя к ней, сказал Люханов.
— Сейчас.
Женя скрылась и загремела в кухне самоваром, а Люханов, сунув руки в карманы брюк, прошелся по маленькой квадратной комнатушке с единственным окном,
выходящим во двор.
— Как тебя навеличивают, — заметил я.
Женька слегка покраснел.
— Я на хлебах здесь живу. Плачу двенадцать рублей... Ничего... Вот у меня комнатка... Славная комнатка? Хозяева хорошие... Их нету, уехали они в Надеждинск. Женя — это ихняя дочь... Как она тебе? Нравится?
— Будто ничего.
Говоря о Жене, Люханов вскинул голову, глаза его блеснули удовольствием. Он достал из бокового кармана пиджака гребенку и стал зачесывать назад густые, волнистые темно-русые волосы.
— А за стенкой живет Николай Порфирыч Окулов — ссыльный, — продолжал рассказывать Люханов: — За политику его сюда сослали, из Петербурга он. Славнецкий мужик, интересный! Он в заводе у нас работает на электричестве — моторист. За ним все время полиция следит, и за мной тоже стала следить.
— А за тобой почему?
— Ну, почему? Думают, что я тоже политикой занимаюсь.
— А ты занимаешься?
— Я? Он книжки мне дает читать... А ты как насчет этого, не тае? — Люханов щелкнул по шее пальцами: — Не выпиваешь?
— Нет.
— То-то, а то я сейчас схожу.
— Не надо.
— Нет, все-таки я схожу, куплю что-нибудь к чаю, а ты посиди. Ладно? Ну?.,
— Ну, валяй.
Люханов оделся.
— Погоди-ка, — спохватился он, вышел из комнаты и возвратился с гитарой в руках. На-ка, пока я хожу, займись.
Я взял несколько аккордов. Гитара была звучная, с красивым тоном.
— О! — воскликнул Люханов. — Сразу слышно, что в руки попала гитара-то. А у нас только Женя немного играет, только она больше поет, играет скучно, а я люблю марш какой-нибудь. Я пробовал было тоже учиться играть, ничего у меня не выходит... Ну, так давай сиди, — я пошел.
Люханов вышел. Мне было тепло и уютно в маленькой комнатушке товарища, но казалось, что я отторгнут какой-то жестокой рукой от жизни, хотя бы такой незатейливой, какая у Люханова. А что ожидает меня дальше, я не знаю. Я пока еще не спросил Люханова насчет- работы. Словно боялся коснуться этого вопроса, чтобы снова воочию не встретиться со злой действительностью. В раздумье я тихонько стал играть какую-то грустную мелодию на гитаре.
— Как вы славно играете, — неожиданно прозвучал голос Жени.
Я оглянулся. Женя стояла в дверях. Лицо ее слегка порозовело и улыбалось, а глаза будто стали еще больше, задумчивее. Я испытывал чувство непонятного смятения, лицо мое вспыхнуло, а она осторожно прошла в комнату и присела на стул.
— Вы что сейчас играли?
— Не знаю, как называется.
— Красиво. У вас как-то и гитара звучит иначе... Вы научите меня играть это?
Я смущенно кивнул ей головой.
— А вас как зовут? — спросила она.
Я сказал.
— А по отчеству?
— Зачем вам мое отчество?
— Ну, как же? Как я буду вас звать?
— Зовите, как угодно, только без отчества..
— Не любите?
Женя, улыбаясь, подошла ко мне, опустилась на колени и, подняв на меня красивые глаза, проговорила:
— Сыграйте эту вещь еще раз.
Я заиграл, а она, склонив голову, внимательно стала следить за моими пальцами. Потом, тряхнув головой, закинула непослушные пряди волос назад и, улыбаясь, проговорила:
— Как хорошо!
Потом быстро вышла, сказав на ходу:
— Самовар-то у меня, наверное, убежал.
Она торопливо загремела в кухне трубой и вскрикнула:
— Ай, батюшки, и на самом деле.
Я вышел в кухню. Самовар фыркал, из паровика с глухим свистом вылетал пар.
— Не убежал? — спросил я.
— Ну, как не убежал, смотрите, что делает?
— Стоит. А я думал, на самом деле у вас самовар умеет бегать.
Женя вопросительно посмотрела на меня и расхохоталась.
Мы вместе с ней накрыли стол в большой комнате. Я притащил самовар, а она приказывала:
— Несите из кухни тушилку и поднос. Ну, куда вы претесь с самоваром на скатерть? У, какой вы неумеха, Алексей! Нет... Алеша... нет, Лелька.
Я чувствовал простое, нежное отношение этой милой девушки ко мне. Словно я ее уже давно знаю, давно знаком с ней. Я спросил:
— А почему Люханова вы зовете Евгений Ферапонтович?
Она расхохоталась.
— А право, и сама не знаю. Пришел он к нам и назвал себя: «Я, говорит, Люханов Евгений Ферапонтыч». А я потом ему сказала: «А я — Евгения Фоминишна». Но все-таки он меня зовет Женей... Вы работать к нам приехали?
— Да.
— Как будет хорошо! Поступите, мы вам отведем небольшую комнатушку, и вы будете с Евгением Ферапон- тычем жить у нас. Будет весело, весело! Я вам уступлю свою комнатку.
Женя рассказала, что отец ее токарь, мать работает дома — шьет. А она учится, хочет стать учительницей.
— Я люблю ребятишек. Это такие милые мордочки... Особые люди, по-моему. Я вот вспоминаю, как была маленькой, то мне кажется, что это была не я, а какая-то Другая девочка.
Потом Женя таинственно сообщила мне:
— У нас живет Николай Порфирыч Окулов. Интересный человек! Я познакомлю вас с ним.
Пришел Люханов, выкинул на стол палку колбасы и Две французские булки.
Пили чай. Женя по-хозяйски хлопотала. Ее маленькие руки проворно двигались, разливали чай, переполаскивали посуду, и сама она зарумянилась. Я давно не бывал в такой уютной обстановке и с наслаждением прислушивался к ее бойкому разговору и добродушному пыхтению самовара.
К чаю пришел Окулов. Он долго полоскался, гремя умывальником в кухне. Потом вышел к нам.
— Ну-с, как наша молодая хозяюшка справляется с работой? — проговорил он, улыбаясь, и внимательно посмотрел на меня.
Женя, улыбнувшись из-за самовара, пояснила:
— Как видите. Это приехал товарищ Евгения Ферапонтыча.
— Не приехал, а пришел, — поправил Люханов.
— Ну, все равно, пришел...
— По-моему, не все равно: ехать или идти, — шутливо заметил Окулов, подавая мне руку.
Я неловко тряхнул ее, узловатую, тяжелую, как гиря. С приходом Окулова стало веселей, шумней. Это был рослый смугляк лет за тридцать. Его скуластое лицо с черными сросшимися густыми бровями казалось мрачным. Но добрые карие глаза сияли весело. Я еще не видал политических ссыльных, а только слыхал о них. В моем смутном представлении они были людьми особого склада. Я думал, что ссыльными могут быть только студенты, которые идут против царя, а из рабочих пе могут быть. Рабочих-бунтарей порют и отправляют на каторгу. Но сейчас передо мной сидел рабочий, такой же, как я, только много старше меня. Мне хотелось с ним заговорить. Спросить, за что он сослан в эту глушь, но я боялся, думая, что это его обидит. Помешивая ложкой чай в стакане, Окулов спросил:
— Ну как, Евгений, сегодня идешь на вечеринку носы расстреливать?
— Нет.
— Нет?.. А что мы будем сегодня делать, Женя?