— Я не знаю.
— Я принес интересную книженцию.
— Знаете, Николай Порфирыч, мы сегодня послушаем Леню. Он замечательно играет на гитаре.
Люханов удивленно посмотрел на Женю и па меня. Глаза его вдруг затуманились. А Окулов, простодушно улыбаясь, проговорил:
— Ага, значит, ты уже со всех сторон рассмотрела нового товарища.
Женя слегка вспыхнула, я тоже покраснел, а Николай Порфирович все так же спокойно и шутливо спросил:
— Наверно, уж и влюбилась?
— Ну что вы, Николай Порфирыч?
— Ну что, Женечка? Музыка — ключ к женскому сердцу. — Окулов плутовато взглянул на меня и подмигнул.
— Я вам чаю не дам, если вы будете так.
— А я сам налью.
Люханов вылез из-за стола и ушел к себе в комнату, а через несколько времени он вышел одетый.
—- Вы куда, Евгений Ферапонтыч? — удивленно спросила Женя.
— Пошел я. Нужно мне в одно место.
В тоне Люханова сквозило недовольство. Не сказав больше ни слова, он шумно вышел.
— Что-то вдруг раскапризничался? — грустно проговорила Женя и принялась убирать со стола посуду.
— Ревнует, — проговорил Окулов.
— Кого? — спросила Женя.
— Тебя, — проговорил Николай Порфирович.
— Странно.
— Ничего нет странного. Он человек с темпераментом... Я тоже ревную.
Последнее Окулов сказал шутливо. Чем больше я был возле этого человека, тем больше он мне нравился. С тревожным любопытством я ловил каждое его слово, чувствуя, что в нем живут большие мысли. Я ждал, что вот Николай Порфирович заговорит о себе, о политике, но он, покуривая папироску, внимательно смотрел на меня, говорил о пустяках, шутил. Мне думалось, что он опасается меня, взвешивая каждое мое слово, каждое движение. Я откровенно рассказывал ему о себе и, между прочим, рассказал о том, что выслушал от богомольца-старика на Верхотурском тракте. Николай Порфирович поднялся и, медленно шагая взад и вперед по комнате, горько усмехнувшись, проговорил:
— Нет, все это бредни неумных людей, которые не видят подлинной жизни нашей и не хотят видеть. Безработица не оттого, что много заводов и что много рабочих. Да разве у нас в России уж столько много заводов? Фабрик? Не потому. Народ наш нищий. Ему не на что покупать все то, что производят заводы и фабрики. А у тех, кто владеет этими заводами и фабриками, одна цель— барыши. Крестьянин бежит из деревни на заводы. Ну, как же ему не бежать, когда землишки у него — курице негде разгуляться и ту из-под ног-то у него выдергивают, вот он и идет на завод, чтобы с голоду не подохнуть.
Почти до полуночи мы беседовали. Я с наслаждением слушал его ровную речь, н меня радовало, что Николай Порфирович разоткровенничался. Он словно распахнул передо мной широкие двери. С затаенным дыханием его слушала и Женя. Иной раз наши взгляды встречались. Мне хотелось думать, что вот это и есть та девушка, о которой я мечтал дорогой, и мне было досадно, что я безработный и, может быть, завтра мне придется расстаться с этим домом.
Николай Порфирович подошел ко мне и, дружески хлопнув меня по плечу, проговорил:
— Ты еще молоденький мальчик, но смелый... Молодец!.. Смело поступаешь, идешь хотя в глушь, но идешь. Может быть, ты здесь и не найдешь работы, а это возможно, что так. Но ты иди, иди дальше. Чем больше увидишь людей, чем больше тебя будет терзать жизнь, тем шире раскроются твои глаза, тем яснее ты увидишь, что тебя окружает... Это школа суровая, но зато благодарная... Ну, ладно, довольно об этом... Скучно...
Он снял со стены гитару и подал ее мне.
— А ну-ка, давай-ка проявляй свое искусство. Я послушаю, за что тебя наша Женя полюбила.
Я смущенно взял гитару. Мне показалось, что гитара загудела сильней, чем в прошлый раз. А Окулов прошелся по комнате, подошел ко мне и, встав, проговорил:
— Ну, давай подыгрывай, — и запел приятным задушевным баском:
Я удачно подобрал аккомпанемент к песне.
Мне вспомнился рабочий Борисов, его рассказы о
Степане Разине, которые озарили мое сознание светом исторической правды.
Февральское утро смотрело в окно мутноватой зорькой, когда я проснулся на другой день. В комнатах было тихо и сумрачно. Где-то стенные часы отсчитывали время и пробили восемь.
Я давно не спал так долго и непробудно. Усталые ноги мои ныли глухой ломотой в суставах. В сладкой полудреме вспоминался вчерашний вечер, Окулов, Люханов и Женя. Почему Люханов вчера ушел? И ушел кем-то недовольный. Окулов, по-видимому, верно определил, что у него вскипела ревность ко мне, когда Женя меня так просто и мило назвала. Но вот Окулов — он заслонил своей фигурой Люханова.
Заложив руки назад, Окулов ходит по комнате и спокойным басовитым голосом говорит, словно читает какую-то чудесную книжку. На него смотрит Женя. Она будто считает его шаги. Синие глаза ее мерцают неугасимым огоньком любви. И я чувствую, что эти глаза освещают комнату и освещают меня.
Только ее «вы» бросало какую-то грань между ней и мной, через которую перешагнуть я не знал как.
Утренний чан мы с Женей пили в кухне одни. Люганов и Окулов были на работе. Она рассказывала, чго уснула поздно, зачиталась. Николай Порфирович принес интересную книжку.
На ее вопрос, какие книжки я читал, я мог вспомнить только Жюля Верна, «Спартак» Джиованиоли и Некрасова. Я даже не мог вспомнить, кто написал книгу «Слепой музыкант». И чтобы не попасть впросак, я уклончиво сказал, что читал много, но читал так, безалаберно.
Провожая меня на завод, Женя мне строго, но шутливо сказала, погрозив пальцем:
— Смотрите, во что бы то ни стало поступайте на работу... Ладно?.. Идите... Счастливо!
Но я возвратился ни с чем. Женя выслушала меня, плотно сжала губы и молча отошла в угол.
— Безобразие, — хрустнув пальцами, сказала она и, отвернувшись к окну, стала смотреть в муть серого дня.
Подавленный тоской, я взял гитару и стал играть. Мне было больно чувствовать, что этой девушке мое несчастье причиняет душевную боль, что я непрошенно занес в этот дом печаль. Хотелось скорей убежать отсюда. Но мне хотелось еще раз взглянуть на Николая Порфировича, пожать его руку и поблагодарить за его отзывчивость ко мне.
На заводе прогудел гудок на обеденный перерыв. Пришли Люханов и Окулов. Люханов как-то холодно выслушал мое сообщение, промолчал, а Николай Порфирович в печальном раздумье сказал:
— Я так и думал.
Я сказал, что сегодня же пойду на Надеждинский завод.
Люханов участливо посмотрел на меня и предложил:
— Куда заторопился? Переночуй еще, а завтра утром и пойдешь.
Но я решил бесповоротно. Мне просто хотелось быть одному и одному все переживать.
После обеда я стал собираться в путь. Женя подошла ко мне и грустно спросила:
— Все-таки сегодня?
— Да, Женя, нужно, — сказал я и отвернулся, чтобы скрыть свое волнение. В груди было тесно, и к горлу подкатывалось что-то тяжелое.
— А по-моему, вас обидел Евгений Ферапонтыч.
— Чем?
— Ну, я ведь вижу, что он еще вчера вечером надулся... Но вы останетесь не у него, а у нас.
Я поблагодарил девушку, она, грустная, ушла.
Люханов, собираясь на работу, спросил меня:
— А деньги у тебя есть, Ленька?
— Есть, — сказал я. Но в кармане у меня осталась одна истрепанная рублевка и копеек сорок мелочи.
Люханов сообщил мне, что на заводе будто готовят список на рабочих, которых хотят увольнять, и стороной слышал, что и он, Люханов, есть в этих списках. Прощаясь со мной, он почему-то избегал моего взгляда, словно прятал свои глаза.