Николай Порфирович позвал меня к себе в комнату и, виновато улыбаясь, подал мне две рублевки.
— Возьми, Ллеша... Дал бы и больше, но... последние... Ну, ну, не ломайся, не скромничай... Я ведь знаю — тебе в дороге каждая копейка дорога... Я еще заработаю. Ну, прощай, а ты не унывай... — Окулов тряхнул меня за плечи и посмотрел в мои глаза. — Крепче стой на земле... Потому мы и несчастные, что все боимся... Счастливо!
Крепко пожав мне руку, он зашагал от меня широкой развалистой походкой.
Когда я оделся и хотел снова вздернуть на плечи свою котомку, я не обнаружил ее на том месте, где она лежала. Пошел в кухню спросить Женю и увидел, как Женя торопливо что-то сунула в мою котомку и, встряхнув, стала завязывать ее. Она не подозревала, что я стою в дверях и смотрю на нее. Завязав котомку, Женя направилась в мою сторону, но, встретившись со мною, она смущенно остановилась и виновато улыбнулась.
— Я положила вам на дорогу поесть.
Мне хотелось схватить Женю и поцеловать ее, как родную, любимую сестренку, а Женя, подавая мне котомку, проговорила:
— Может быть, в Надеждинске устроитесь, черкните. Ладно?.. Быть может, мы еще встретимся... А вот это записка к моей тете. Придете в Надеждинск — и прямо к ней. Она вас примет... Ну, прощайте... Счастливого пути!
Женя схватила мою руку, сжала ее и долгим взглядом немигающих глаз посмотрела мне в лицо.
Взволнованный, я вышел. Женя меня проводила за ворота. Кутаясь в шаль, она смотрела мне вслед. Я снял шапку, махнул ей, Женя мне помахала рукой. Сдерживаясь, чтобы не заплакать, я завернул в проулок.
БУРАН
Из заводского селения шла пустынная, прямая дорога, проходящая через обширное болото среди карликового кривоногого сосняка.
Разыгрывалась холодная метелица. Она бойкими вихорьками спускалась на дорогу и крутила снежную пыль.
Мне сказали, что по этой дороге, в двенадцати верстах, есть деревня Ванюши но и что до нее дорога одна и прямая. Но я давно уже миновал болото, перевалил несколько отлогих холмов, прошел уже битых часов пять, но все еще не встретил признаков близкого селения.
День уже мрачнел, дорога неожиданно разветвилась. Она разбежалась по трем направлениям, одинаково накатанная. Я в нерешительности остановился. Ветер крепчал. Он уже не шалил с придорожным кустарником, а злобно трепал его голые ветки, наметая белыми языками снег поперек дороги. Отдаленные горы, казалось, были завешаны кисеей. Дорога заметно стала суживаться. Она вилась меж мачтовых сосен по склону отлогой горы. Потом спустилась в ложбину и, поднявшись на нее, ушла в широкую порубь. Идти дальше было некуда. Дорога в порубь уходила чуть заметной тропинкой. Я понял, что попал в лесосеку, откуда, очевидно, не так давно увезли последние дрова.
Я воротился до росстани и пошел по правой дороге, но она стала заворачивать куда-то обратно к Сосьвинскому заводу. Снова я воротился и решительно пошел по левой дороге, думая, что куда-нибудь она да приведет.
Гудение вьюги в лесу стало слышней. Возвращаться обратно было бесполезно. Кроме того, чувствовалась усталость в ногах, хотелось присесть и отдохнуть. Но мысль эта меня пугала. Я знал, что если сяду сейчас, то усну и больше не проснусь. Поправив за плечами котомку, я пошел ускоренными шагами.
Вьюга словно выгоняла из темных углов ночной мрак и окутывала им лес, дорогу. Мне уже не видно впереди, куда идет, заворачивается дорога, я только чувствовал под ногами плотный, накатанный снег на дороге и брел среди прямых колонн мачтовых сосен, уходящих вершинами своими в бездну неба, где черный, косматый ветер стремительно летел куда-то и гудел. В лесу было несколько тише. Здесь вскипали на снежном покрове холодные вихорьки и сверлили тело ледяным дыханием в каждой прорехе моей одежды, бросая в лицо колючую снежную пыль. В теле чувствовался озноб, и ноги стыли, казалось, они примерзли подошвами к моим буркам. Хотелось отыскать какое-то логово, развести огонь и обогреть окоченевшие руки и ноги.
Я попробовал было шагнуть в сторону от дороги, но провалился по пояс в снег и удобно присел, как в мягкое кресло. Вставать не хотелось. Чуточку бы отдохнуть и перевести дыхание! Сунув руки в рукава, прижал
озябший пальцы к телу. Сам присутулился, втянул голову в воротник и стал дышать внутрь шубенки. Тепло! Вот одну бы минуточку вздремнуть! Веки тяжело смыкаются, и как сквозь сон мне слышится отдаленный вой бурана. Временами он подлетает ко мне и, шаркнув снежным языком, с дикой песней уносится дальше. Где-то рядом поскрипывает дерево, поодаль ему отзывается другое, похоже, что в тайге блеет заблудившаяся коза. Мне не видно неба, но кажется, что оно разрывается на клочья, а земля летит с головокружительной быстротой куда-то в бездонную черную пропасть.
И вот мне чудится, что на меня смотрит Окулов. Он положил свои руки мне на плечи, от его рук стало тепло. Смуглое лицо его исчезает, как дым, я вижу только одни глаза его, большие, спокойные. А за ним, как в овальной рамке, Женя. Она смотрит на меня заплаканными грустными глазами. Где-то хохочет Люханов и монотонно поет богомолец знакомые мне божестьенные псалмы. Я будто иду с ним рядом и тоже пою, иду, спускаясь по. круче, но вдруг спотыкаюсь и стремительно лечу вниз.
Я открыл глаза. Буран по-прежнему ревел. Сквозь его бешеный вой откуда-то издали донесся человеческий голос:
— Полканко! Полканко!
Этот крик пролетел надо мной и, смятый ураганом, упал в чащобу леса.
Я насторожился. Подумал, что просто это мне почудилось. Но крик повторился, а вслед за ним ко мне донесся стук топора и разливчатый лай собаки.
Я сделал отчаянное усилие, чтобы подняться. В голове мелькнула страшная мысль: «Я погибаю».
Поднялся. Ноги мои подкосились, и я снова грузно опустился в снег. Во что бы то ни стало мне хотелось выбраться на дорогу. Снова сделал усилие встать и, пошатываясь, шагнул вправо. Но увяз снова в снегу. Шагнул влево. Нащупал ногой твердый накатанный снег — дорогу, покрытую слоем наметенного вьюгой снега. Вылез на нее и, как на ходулях, зашагал по ней.
Но где кричали? Где лаяла собака? Я прислонился к дереву и прислушался. Зубы мои стучали. Тело лихорадочно вздрагивало, ноги были точно отломлены по щиколотки, а пальцы рук потеряли всякую осязательность. Ветер рванул и с шумом улетел во мглу леса. На секунду стих. До меня ясно опять долетели удары топора. На этот раз они были звонкие, отчетливые.
Я бросился вперед, шагнул несколько шагов, ноги мои словно кто подломил, я осел, ухватившись за молодую сосну, и закричал.
Совсем недалеко от меня залаяла собака. Я крикнул во весь голос:
— Полканко! Полканко!
Я сидел на нарах раздетый в душной землянке куренщика. В углу жарко топилась железная печка. Глухо гудел огонь в трубе, а на улице подвывал буран; он свирепо дергал щелистую дверь, будто рвался в землянку, чтобы снова схватить меня ледяными косматыми руками и бросить в тайгу, в снег, а потом в бешеной пляске носиться надо мной, посвистывать и петь свои песни смерти.
Руки и ноги мои были как обожжены, в суставах все еще была глухая ломота, особенно мучительная, когда мои окоченелые конечности стали отогреваться.
Возле меня на низком чурбаке сидел куренщик и сосредоточенно смотрел в огонь печки, посасывая короткую трубку. Он, должно быть, в третий или четвертый раз рассказывал мне историю, как притащил меня сюда:
— Полканко вдруг это забеспокоился, уши свои навострил, заурчал, да ка-ак бросится. Лапой двери отворил— и марш из избушки. Залаял... Сторожкий пес... Я думаю: кого носит в такую непогодь по лесу?.. Зверь и тот хоронится в этакий буран куда-нибудь к себе в логово. А вот на-ка тебе, учуял, что кто-то на дороге есть. Я вышел, покричал, покричал его, да думаю: так, мол, это он. А он нет... Отбежал и опять затявкал. А я все-таки дан-ка постучу топором, ежели, мол, человек, так услышит, а зверь отбежит — услышит, что человек близко, побоится. Потом слышу, Полкашка не на зверя лает... На зверя у него особый голос. На человека лает... Значит, человека близко зачуял, не зря беспокоится... Давай обухом по полену колотить. Потом, слышу, ты заорал... Шибко ноги-то?.. Насилу я их оттер, как деревяшки были; разувал, так примерзли они к обуткам-то. А пальцы, как баклуш- кн, брякали. Здорово!.. Больно у тебя уж на ногах-то легко, не по-зимнему... Ну, ничего... Хуже могло быть, если бы не Полканко.