Темное лицо куренщика сплошь обросло густой шерстью бороды; голова утонула глубоко в шапке с большими ушами, лицо походило скорей на морду зверя.
Рядом со мной сидел на нарах Полкан — большой серый востроухий пес. Ему, должно быть, жарко было: разинув широко пасть, он высунул длинный красный язык набок и учащенно дышал, добродушно посматривая то на меня, то на хозяина. Я скормил ему добрую половину своих сухарей, и он вполне освоился со мной. Я благодарно гладил его по голове, чесал за ушами, а он, как должное, принимал мои ласки.
Подбросив в печку дров, куренщик полез в темный угол на нары н, устраиваясь на овчинном тулупе, проговорил:
— Давай ложись, спи со христом. Утро вечера мудренее. Ночь-то еще долга.
Я растянулся на нарах. Пахло гнилым сеном, портянками и едким дымом махорки. Но я был счастлив, — было тепло. Полкан спрыгнул, залез под нары, повозился там, глубоко вздохнул и смолк.
На улице шумно вздыхала и плакала вьюга, злобно дергала дверь избушки и, ухнув, уносилась куда-то в неизвестность — в глушь шумящей тайги.
На другой день под вечер за гривенник меня подвезли углевозчики до деревни Ванюшиной. Отдохнув там, я благополучно дошел до Надеждинского завода. Потолкавшись безрезультатно в конторе и возле завода, я ушел. К тетке Жени не зашел, а тут же трактовой дорогой пошел обратно до Верхотурья, а потом уже знакомым трактом дошел до железнодорожной станции и с первым попавшимся пассажирским поездом уехал «зайцем» Дальше.
ИЗОБРЕТАТЕЛЬ
Я еду в вагоне, лежа под скамейкой, и прислушиваюсь к близкому мне — под самым полом — постукиванию колес на стыках рельсов. Иной раз этот стук и толчки у меня вызывают глухую боль в голове. Мне видны только ноги. Они двигаются, шаркают по полу. Где-то играют на гармонике, и возле меня, покачиваясь на носке, отбивает в такт музыке серый разношенный валенок. В мое «купе» временами заглядывают рожи, двусмысленно улыбаются и говорят:
— Зайчик.
В конце концов меня стало раздражать внимание пассажиров.
«Выдадут», — тревожно думал я.
А одна старушка торопливо придвинула к себе туго набитый чем-то мешок и облапила его ногами.
— Что, бабушка, боишься? — слышу я чей-то грубоватый голос.
— А бог его знает, кто там, може, жулик, а може, честный человек — несчастный. А все-таки береженого-то бог бережет... Не заметишь, как сопрет котомку-то. Последние ремки утащут.
Под головой у меня вместо подушки котомка. Мне удобно, только временами тревожат голоса:
— Господа, предъявите ваши билеты.
Я подбираю ноги, подвигаюсь вглубь под лавку и, замирая, сжимаюсь в комок. Контроль благополучно проходит, и я снова устраиваюсь поудобней.
Мое положение меня начинает забавлять. Мне хочется даже хохотать. Вспоминается песенка, которую мы когда-то пели, сидя с Женькой Люхановым в паровом котле, отбивая накипь:
Но вдруг за ногу меня кто-то потянул и строго крикнул:
— Эй, кто там? Вылезай-ка!
Я поджал ноги под себя.
— Вылезай, говорят тебе.
Неуклюже протискиваясь меж ножек скамейки, я вылез и встал, измятый, запыленный.
Передо мной стоял главный кондуктор в черном суконном кафтанчике, обшитом серебряным тусклым позументом, сухонький, серенький старичок. Он сердито вскинул тонкие серые брови и спросил:
— Куда едешь?
Я не знал, куда еду, и стоял перед ним в замешательстве.
— Я тебя спрашиваю, куда едешь, билет есть?
— На завод.
— На какой завод? Билет, говорю, есть у тебя?
— Нету.
— Нету?! Иди...
Главный взял меня за рукав и ткнул сухоньким кулачком в спину. Я хотел выйти в тамбур вагона, но путь мне загородил рослый, здоровенный проводник.
— Стой, куда поперся?.. Успеешь, уйдешь.
Главный, позвякивая компостером в тощеньких с синими жилами руках, хозяйски осматривал пассажиров и повелительно кричал:
— Господа, предъявите ваши билеты. Эй ты, милейший, проснись, ваш билет?
Проводник ползал на коленках и осматривал под лавками вагона.
Меня увели в маленькое служебное отделение.
— Где садился? — строго спросил меня главный.
Я сказал.
— Деньги у тебя есть?
Было понятно, что ему нужна взятка.
— А сколько нужно? — спросил я.
— Полтинник, — сказал главный, почесав сизый кончик носа.
Мне не хотелось давать взятку этому неприятному человеку. От него пахло водкой и чесноком. Да и в кармане у меня было всего несколько медных пятаков. Я сказал, что денег у меня нет.
— Высади! На этой же станции высади, — приказал он проводнику и вышел.
— А ты не рыпайся, — мрачно сказал проводник, — хуже будет, к дополнительному представим.
— Нету у меня денег.
— Врешь, шпана.
Когда поезд остановился, проводник вывел меня в тамбур, схватил за шиворот и «высадил». Чернобородый, с виду добродушный жандарм тихо, спокойно допросил меня в тесной комнатушке, затем встал, взял меня за воротник, встряхнул, пинком открыл дверь и вышвырнул на перрон. Следом за мной вылетела моя котомка. Я подобрал ее и побрел со станции.
Мне сказал стрелочник, что верстах в двенадцати есть завод. Обрадованный, я зашагал по широкой столбовой дороге.
Впереди раскинулось заводское селение. Дорога серой холстиной утла в него и затерялась среди маленьких домиков.
Вдали дымил завод, придвинутый к небольшой спруженнои реке. Мне знакомы глухие вздохи кауперов домны и шепот железа листопрокатки. Кажется, что эти звуки только и нарушают тишину селения. Впрочем, где-то играет гармоника, и под ее надсадный рев басом горланит пьяный:
Я уже отвык думать, что вот я приеду на завод и мне скажут: работа есть. И на этот раз я подходил к заводу, затаив в душе сомнение.
Широкие ворота завода настежь раскрыты. Над ними красуется вывеска с большими медалями. Наверху вывески торчит черный двуглавый орел. Точно стервятник, распластав крылья, преграждает мне путь на завод и, держа в одной руке шар — державу, в другой палку — скипетр, нацеливается в меня.
Из узких дверей проходной вышел рабочий, высокий, костлявый, в замасленной блузе, без пояса, в рваных штиблетах. Подкопченное заводской пылью, лицо это было мрачно и возбужденно. Он схватил с дороги замерзший ком конского помета и швырнул в орла. Но в орла не попал, а попал в одну из медалей с головой Царя Александра III. Из проходной выскочил полицейский, хотел схватить рабочего, но тот ловким, сильным движением сбил его с ног и поспешно зашагал по улице. Засвистел полицейский свисток.
Я хотел было пройти на завод, но дорогу мне преградил бородатый сторож. Он мрачно спросил меня:
— Куда?
— На завод.
— Зачем?
— Насчет работы...
— Нельзя. Не велено пущать, иди в контору.
Но в конторе я уже никого не застал и тихонько пошел по улице, думая, где бы переночевать.
Меня нагнал среднего роста рабочий. Он задумчиво шагал, сосредоточенно смотря в землю, словно считал свои шаги.
— Дяденька, — тихо окликнул я.
Рабочий, как разбуженный, поднял голову и приостановился. Поровнявшись с ним, я спросил, где можно переночевать.