— Переночевать? — переспросил он, с любопытством рассматривая меня. — А ты кто такой, откуда?
Я рассказал, что случайно попал сюда как безработный и что думаю попытать счастья попасть на работу.
Мой спутник усмехнулся.
— Какая здесь работа?.. Плохо... Зря ты по этим дырам лазишь. На большой завод надо ехать, где можно было бы работать и учиться работать. Ты еще молодой... Слесарь, говоришь? Я тоже слесарь.
Речь его была тихая, грустная, и сам он казался мне тихим, задумчивым человеком. Из-под замасленной коричневой кепки на меня смотрели большие, темные, ласковые глаза.
— Попробуй, — продолжал он, неторопливо шагая, — может быть, и примут. С вашего завода наше начальство любит слесарей.
— За что?
— Хороший для них товар, стало быть, хорошие слесаря с вашего завода выходят... Ты тамошний выучек?
— Тамошний.
— Валяй. Бумажка есть у тебя с этого завода?
— Есть.
— Валяй завтра к мастеру Трусову, может быть, и примет. Чем черт не шутит, пока бог спит.
— Ночевать вот бы только где?
— Пойдем ко мне, — подумав, сказал решительно мой спутник. — Я недалеко живу здесь один с маленьким сынишкой.
Я обрадовался, а мой новый знакомый продолжал:
— Народишко больно бедовый здесь. На заводе работают все больше здешние жители. Не любят они нашего брата — приезжих, все говорят, что мы «чужестранные», у них кусок хлеба отнимаем. Осели они здесь: у каждого домик свой. Ну и приросли к заводу-то, а хозяевам это выгодно. Вертят нашим братом, как хотят. Недавно заработную плату сбавили... Вот увидишь, может, попадешь на работу, так все равно не возрадуешься.
Жилище моего нового знакомого было на краю селения, в маленькой избенке в два окна, отодвинувшейся от остальных строений на самый край улицы. Рядом с ней когда-то был пожар, и она, словно испугавшись, отскочила от пожарища в пустырь и присела одиноко — черная, закопченная.
На пороге нас встретил худенький вихрастый мальчик. Он любопытным взглядом больших выразительных глаз осмотрел меня с ног до головы и, шмыгнув носом, отошел к печке.
— Ну, как дела, Петюшка? — спросил его отец, стаскивая с плеч пальто. — Вот я тебе гостя привел. Ладно будет?
Мальчик улыбнулся и бойко захлопотал: с грохотом открыл деревянную кадушку, зачерпнул ковш воды и принялся наливать в чугунный рукомойник, подвешенный в углу над деревянной лоханкой.
— За молоком ходил сейчас — не дали, — деловито рассказывал он.
— Не дали? Почему?
— Деньги требуют... Я картошки из подполья достал да похлебку сварил.
— Молодец ты у меня, — проговорил отец, подходя к рукомойнику. — Давай раздевайся, — предложил он мне, — гостем будешь.
— А вина купишь, хозяином сделаем, — шутливо добавил Петюшка, затопляя железную печку.
— Правильно, Петька, — улыбаясь, подтвердил отец.
Меня радостно тронуло отношение этих людей ко мне.
В нем что-то было душевное, простое. Я почувствовал себя у них, как дома.
Петюшка, проворно уложив в печку дрова, встал на колени и принялся раздувать маленькую кучку тлеющих углей. Лицо его, освещенное золотом углей, розовело, а в глазах играли веселые красные искорки.
Я разулся. Ноги мои ныли. На одном пальце я обнаружил водяную мозоль. Петюшка, увидев пузырь, торопливо вскочил на табурет, достал заткнутую в обоях большую иглу и, подавая ее мне, заботливо проговорил:
— Ты проколи пузырь-то, лучше будет... У меня вот тоже...
Мальчик засучил штанину и показал. На худенькой его ноге, выше коленки, желтым бугром вздулся пузырь.
— Опять налился! — удивленно воскликнул он: — Это я вчера сжег. Картошку варил. Стал котел переставлять с печки да и сплеснул. Сначала драло... Уй, здорово как! А потом, как проколол, слюнями намазал, и ничего, подрало, и ничего... Проколю опять.
Петюшка сосредоточенно смотрел на меня, когда я вонзал иглу под кожу пузыря. Из пузыря вытекла желтоватая жидкость, а палец мой стало жечь, точно к нему приложили кусок раскаленного железа. Лицо мальчика дрогнуло, брови шевельнулись. Он глянул мне в лицо. В его взгляде я прочел искреннюю детскую доброту и сострадание.
— Дерет? — спросил он меня.
— Дерет.
— Я знаю.
— Сколько тебе лет, Петя? — спросил я.
— Восемь—девятый!
— Учишься?
— Нет. — Ответ его прозвучал грустно и безнадежно.
— А почему не учишься?
— Некогда.
Он сказал это с видом человека, у которого действительно много забот и совершенно нет свободного времени.
Я внимательно всмотрелся в черты его лица. Оно не похоже было на лицо восьмилетнего мальчика. Он казался старше своего возраста. Возле утиного носа уже залегли складки грусти, а на высоком, немного запрокинутом назад, лбу образовались тонкие, как трещины, морщинки. Я спросил:
— Что же ты делаешь?
— Дома, по хозяйству управляюсь. Мамы-то нету у меня, умерла она в прошлом году. Стряпать теперь некому, ну, я и стряпаю, а тятя на работе.
— А чего ты стряпаешь?
— Воду ношу, да что. Вчера пол мыл. Завтра вот баню топить надо, суббота завтра. Похлебку варю, печку топлю... Я ведь умею читать-то, — оживился вдруг Петя. — Буквы-то мне показали, а остальное я уже сам... Да тятя показывает.
Петя торопливо сполз с табуретки, открыл маленький сундучок и достал оттуда потрепанную книжку, бойко рассказывая:
— Я ее уже раза четыре прочитал, почти всю наизусть знаю.
Я взял книжку и прочел: «Сказка о попе и о работнике его Балде». А Петя продолжал воодушевленно:
— Смешно, как попа-то Балда щелкал. Как он море-то морщил...
— А писать умеешь?
— Умею, только плохо...
— А ну-ка, напиши мне что-нибудь.
Петюшка конфузливо улыбнулся, достал из того же сундучка обрывок бумаги и огрызок карандаша, залез на табурет и, встав коленками на него, навалился грудью на стол.
Мальчик помуслил карандаш и, склонив вихрастую голову к бумаге, стал выводить медленно какие-то каракули. Голова его покачивалась. Нижняя губа то оттопыривалась, то плотно поджималась. Глаза весело поблескивали.
Я терпеливо ждал... Петя писал, пошмыгивал носом, сопел, будто нес тяжелый груз. Наконец он кончил, глубоко вздохнул и, конфузливо улыбаясь, подал мне бумажку. Я без труда прочитал вслух:
«Петр Иваныч Катышев».
Из этой строчки я узнал, что отца его зовут Иваном Катышевым. Буквы были печатные. Одни большие, другие меньше. Они, как пьяные, весело шли ко мне: «П», широко расставив ножки, как бы с трудом переставляла их, «Е» добродушно посмеивалась над своей соседкой «Т» и, балансируя, шла будто по жердочке, а «К» лихо подняла ножку.
Петюшка, прижавшись к моему плечу, смотрел на свое письмо. Я обнял его. Он плотно прижался ко мне и примолк.
— Молодец, Петя. Хорошо, — сказал я.
Из кухни нас позвал Катышев обедать. Мы ели душистую постную похлебку, обильно поперченную и посоленную. Пряно пахло лавровым листом и луком.
— Ишь ведь какую похлебку-то смастерил, — улыбаясь, проговорил отец, ласково смотря на сына, — а посолил ты ее от всего сердца.
Петюшка молчал. Он заботливо подкладывал мне ломти ржаного хлеба и старался поближе придвинуть мне чашку.
— Значит, по душе пришелся, — плутовато мигнув мне, проговорил Катышев.
Я потрепал Петю за плечо. Он принял мою ласку серьезно, как должное.
Жарко топилась железная печка, разливая теплоту. На печке шумел жестяной чайник, сплевывая из рожка. Вода падала на раскаленное железо, с треском разлеталась и протестующе шипела. Катышев ел и сосредоточенно смотрел на вскипающие капли воды. С печки не спускал глаз и Петя.
— Кипит, тятя, вода-то, — сказал он.
— Кипит, — улыбаясь, ответил отец.
Я вспомнил книжку об Уатте и стал рассказывать, как он открыл силу пара в кипящем чайнике. Петюшка жадно слушал меня и даже перестал есть. А Катышев равнодушно усмехнулся и спокойно проговорил: