— А что?
— Не умеешь и песен хороших не знаешь. Горланишь все одну и ту же... Надоел.
Мы весело шли с Хорошевым с завода, из ночной смены. Теплое июльское утро дышало ароматом земли. Солнце всплыло над черной далекой каймой леса и повисло в безоблачной голубизне. Где-то играл рожок пастуха, из дворов женщины выгоняли коров. На заводской каланче звонил колокол «побудку» — на поденщину. Мне вспоминается мой родной край и такой же звон на Лысой горе. Меня всегда удивлял этот звон. К чему он нужен, когда до начала дневной смены еще битых два часа? Но этот звон, искони заведенный еще в глухое время крепостного права, остался как отзвук прошлого. Старые сторожа, видавшие жуть крепостного права, каждое утро по привычке дергают за веревку, звонят.
Хорошев бодро шагал рядом со мной. Потускневшее от заводской копоти, лицо его улыбалось. Он с удовлетворением рассказывал:
— А все-таки я выточил Ивану Прокопьичу самую главную деталь... Вот теперь задача унести ее из завода. — Подумав, Хорошев решительно сказал: — А сделаю. Унесу. Ты мне поможешь?
Меня это несколько озадачило, и я промолчал, но Хорошев, должно быть, чувствуя мое смятение, успокаивающе проговорил:
— Ты не бойся... Все дело будет во мне, и все обделаем, как надо... Нужно выручить Прокопьича. Зато скоро увидим у него диковину... Эх, черт возьми... — Хорошев щелкнул пальцами.
В следующую ночь я вышел на работу, взволнованный предстоящим делом. Я терялся в догадках: как Хорошев хочет унести две медные тяжелые чашки величиной в пол-арбуза каждая.
Хорошев пришел в длинном широком ватном пальто.» Он весело подошел ко мне.
— Ну, действуем сегодня?.. А штуку я замысловатую . придумал. Смешно будет, если удастся... Сашка Вязенов обещал помочь... Как только Хрущов завалится спать — и за дело. Ты меня только под руки выведешь из завода, и все. и Сашка тоже.
Но все же Хорошев, должно быть, волновался. Он много курил и ненужно хохотал, желая скрыть свое душевное состояние.
Меня подмывал жутковатый трепет. Мне было жаль Хорошева в случае, если он попадется.
Как только цех погрузился в потемки, на заводской каланче пробило двенадцать и ночной уставщик Хрущов, поужинав, завалился спать, я подал сигнал. Хорошев, опасливо оглядываясь, вытащил из-под рамы станка два медных полушария и торопливо подвязал их. Меня душил смех: сзади у Хорошева образовались большие ягодицы, одна выше, другая ниже.
Подошел Вязенов, низенький, квадратный, с веселым лицом, токарь. Глядя на Михаила, он фыркнул в горсть и с хохотом проговорил:
— Черт, что придумал.
А Хорошев набросил на плечи пальто и, повертываясь, серьезно спросил:
— Ну как, ребята, не заметно?
— Нет.
— Ну и все. Теперь твое дело, — обратился он ко мне: — Беги к Хрущову и разбуди его. Да так разбуди, чтобы у него глаза на лоб выскочили. И скажи, что, мол, Хорошева валом давнуло... Валяй!
Я побежал в конторку, и вслед мне полетел стон Миши Хорошева. Я, сдерживая смех, забежал в конторку. Хрущов мертвецки спал, растянувшись на столе и сложив руки на груди. Щеки его вздувались, губы похлопывали.
— Павел Саввич, Павел Саввич!.. — крикнул я голосом испуганного человека: — Павел Саввич!..
— А?.. Что?.. — торопливо соскакивая со стола, встрепенулся Хрущов.
— Хорошева... С Хорошевым несчастье.
— Что, что? Где?..
Хрущов стоял оторопело, бессмысленно выпучив на меня заспанные глаза.
— Хорошева давнуло чем-то, — крикнул я прямо в лицо Хрущову.
— Где давнуло, что давнуло?
Наконец он опомнился и, как мяч. вылетел из конторки. Спотыкаясь о разбросанные машинные части, он торопливо направился в токарное отделение. Навстречу нам Вязенов вел Хорошева под руку, поправляя ему на плече пальто. А Михаил, со стоном раздвигая ноги, с трудом переставлял их. Я тоже взял его под руку, но он, злобно сверкнув на меня, дико закричал:
— Тише ты, черт!.. Не тряси. — И застонал.
— Что это, а? — испуганно спросил Хрущов.
— Да вот там вал он хотел отодвинуть, да на себя его и накатил. Насилу достали, — сообщил Вязенов.
Нас провожала группа рабочих, они озабоченно говорили:
— Эко горе какое!..
— Лошадь надо, не дойти тебе, Миша.
— Не знаю.
Хрущов куда-то побежал, говоря на ходу:
— Не достанешь ведь теперь лошадь-то... Экое горе какое! Тьфу, будь ты проклят!
Мы вышли из цеха и направились в проходную. Там возле печки дремал ночной дозорный. Он дико посмотрел на нас и вскочил:
— Что это?
— Давнуло, — сказал Вязенов.
— Ой, не трясите, ребята... Ой, осторожно!.. — вскрикивал Михаил. Его лицо отражало действительное страдание. Вязенов тоже печально смотрел на товарища.
«Артисты», — подумал я.
— Господи, да как это тебе помогло, Мишка? —участливо спросил дозорный.
— Давай обыскивай скорей! В больницу его ведем.
— На вот тебе, христос с тобой, — лепетал сторож, ощупывая Вязенова.
— Ой, не трясите... Да осторожнее вы... — и Хорошев выругался.
Подошел под обыск и я. Сторож ощупал мои руки, ноги, плечи.
— Ведите скорее. Дойдешь ли, Миша! — торопил сторож.
— Не знаю, может, дойду как-нибудь.
— Лошадь надо бы.
— Хлопочет там где-то Пал Саввич.
— Ну скоро-то не исхлопочет. Если управителя пьяного из кабака увезти — мигом найдут, — ворчал дозорный, провожая нас: —Экая беда какая случилась!
Мы благополучно выбрались с завода и завернули в глухой переулок. Хорошев торопливо отвязал чашки и бросил их через прясло в чей-то огород. Вязенов перескочил в огород и зарыл их в борозду меж гряд.
— Пошли, ребята, — весело сказал Хорошев.
— Куда?
— Ну, куда? В больницу, конечно.
— А как там?
— Идем знай.
В больнице нас встретил заспанный фельдшер Миро- ныч — тяжелый, кривоногий мужик. Я усомнился: как в больнице Хорошев будет разыгрывать комедию? Но он со стоном лег на кушетку. Мироныч стал ощупывать его бедра, таз. Он сопел и хмурился. Хорошев стонал.
— Ничего, ничего, — мрачно говорил Мироныч, — ничего страшного нет. Верно, легонько, исподволь давнуло... Кости все целы, ну и все прочее на месте... Растяжение жил получилось... Счастливо отделался, а то бы хуже могло получиться... В больнице придется остаться.
— На койку?
— Ну да, на койку.
— Убей, не останусь — я лучше дома умру.
— Не умрешь. А в больнице-то скорей поправишься.
— Не останусь.
— Ну, дело твое... Силой я тебя не могу... Тогда домой увезем.
Мироныч долго что-то писал, спрашивал, как это произошло. Хорошев добросовестно врал. Меня душил смех.
Когда мы увезли Хорошева домой и возвратились в Цех, Хрущов, перепуганный, расспрашивал нас. Мы ему серьезно и деловито все рассказывали. А когда он ушел °т нас, обрадованный, что у Хорошева кости целы, мы Дали волю неудержимому смеху.
Утром я зашел к Хорошеву домой. Он лежал на койке,
и возле него сидел фельдшер Мироныч. Хорошев, улыбаясь, говорил:
— Ну, спасибо тебе, Мироныч. Натирание-то как помогло.
У Мироныча дрогнули густые брови, он, покровительственно улыбнувшись, с достоинством проговорил:
— Для того и служим, чтобы польза людям была.
— Не знаю, чем тебя отблагодарить?.. Погоди-ка... Леша! —обратился он ко мне. — Достань-ка, вот тут в шкафчике водочка есть. Стаканчик выпьешь, Мироныч?
Я достал графин с водкой. У Мироныча весело заблестели глаза. Михаил, улыбаясь, предложил:
— Давай выпей... Ты уж давай сам наливай да выпивай. Я уж не могу.
— Ничего, ничего, лежи знай, — взявшись за графин, проговорил Мироныч. Он налил стаканчик и залпом его осушил.
— Ты давай уж еше под запал, Мироныч! — угощал Михаил. — А ты, Леша, сходи-ка попроси у хозяйки капустки.
— Ладно, ладно, успеем. Торопиться некуда, — смягченно-строго говорил Мироныч, разглаживая густые огромные усы.
— Я вот фельдшер, а вот, по совести сказать, нашему врачу сто очков вперед дам, — хвастливо заговорил Мироныч. — Они, врачи, нашего брата, фельдшеров, в счет не ставят. А то спросить, к кому больше обращаются? Ко мне. Я. батенька мой, уж восемнадцать лет служу в этой больнице. Всех наперечет знаю, кто" чем хворает. На практике все изучил. Придет какая-нибудь бабенция, охает, ахает — животики болят.